Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

– Поднимает на копья. На ножах. Запрещает.

– Нет.

– Теряется. В тупике. В пиковом положении.

– В пиковом положении, так это говорить. Потому что это хорошее место, и Хэл хороший, лучше после прошлого – возможно, теперь даже etoile, – пожатие плечами с раскинутыми руками. Хэл вернулся из Админки и, несмотря на ортез, продемонстрировал медленную развязную чистокровную рысцу мимо павильона и трибун до ворот в южном заборе у 12-го с таким видом, будто за ним не наблюдали десятки глаз с трибун, и постучал двумя большеголовыми ракетками друг о друга, чтобы послушать звон струн, обменялся парой нейтральных слов с Делинтом, стоявшим со Стайсом на краю тени от насеста, – Стайс из-за чего-то полуфыркнул от смеха, раскрутил ракетку и отправился подавать, пока Хэл искал мячик у северного забора. У ракеток обоих игроков были широкие головы и толстые ободья.

– А по природе кто не желает глянцевого внимания к себе, как бы журналы с парфюмом на своих страницах говорили: «Это – etoile, Энфилдская теннисная академия – это хорошо»? – сказала Тьерри Путринкур.

– Я приехала написать мягкий безобидный профиль его брата, где Хэл будет упоминаться только как член выдающейся во многих отношениях американской семьи. Не понимаю, что тут такого пикового для доктора Тэвиса, – мелкий пухлый чинуша, который как будто никогда не расставался с телефоном под подбородком, с каким-то лихорадочным желанием сотрудничать – всегда худший кошмар оперативника при технических собеседованиях; монолог коротышки сделал с мозгом Стипли то же, что делает лампочка с глазами, и если он прямо отказал во встрече с братом, то запрет проскользнул уже тогда, когда Стипли стал терять связь с реальностью.

Возвращение Делинта, прижимавшего характеристики к груди, как школьница – учебники, сопроводила легкая дрожь трибун, словно их кто-то подпиливал. Улыбаясь квебекской теннисистке так, будто в жизни ее не видел, он грузно уселся с другого бока Стипли и бросил взгляд на записи профайлера, который в скобках перебирал, на что похож звук мяча о струны на холодном воздухе: кат, кот, пинг, понт, пук, коп, так, гад.

Другой сын режиссера Развлечения-samizdat'а подрезал мяч, но тот задел сетку, завис там на миг и упал назад.

– Veux que nous nous parlons en franqais? Serait plus facile, qa? [178] Не хотите поговорить на французском? Так будет легче? (Фр.) – предложение Стипли поступило потому, что глаза Путринкур потемнели в ту же минуту, как к ним присоединился этот самый Делинт.

На это Путринкур пожала плечами с равнодушием: франкофонов невозможно удивить тем, что кто-то еще знает французский.

– Ну что ж, смотрите, – сказала она (Путринкур, на квебекском), – звезды-подростки – в этом спорте не диковинка. Ленглен, Розуолл. В 1887 году н. э. пятнадцатилетняя девочка одержала победу на Уимблдоне, она была первой. Эверт в полуфинале Открытого чемпионата США в шестнадцать, в 71-м или 2-м. Остин, Джегер, Графф, Саваматсу, Винус Уильямс. Борг. Уиландер, Чанг, Трефферт, Медведев, Эсконья. Беккер из 80-х н. э. Теперь этот новенький аргентинец Клекнер.

Стипли зажег «Фландерфьюм», от которой Делинт скорчил мину:

– Вы сравниваете это как гимнастика, фигурное катание, либо спортивные плывки.

Путринкур не стала комментировать синтаксис Стипли:

– Именно так. Верно.

Стипли расправлял длинный сарафан и скрещивал ноги, чтобы отклониться от Делинта, обратив взгляд к какой-то полупрозрачной родинке на высокой щеке Путринкур. Очки Путринкур с толстыми стеклами без оправы были как у страшной монашки. Она скорее походила на мужчину – высокая, жилистая и безгрудая. Стипли старался выдыхать дым в сторону ото всех.

– Теннис мирового плата не требовательный к размеру или мускулам хоккея, либо баскетбола, либо американского футбола, к напримеру.

Путринкур кивнула.

– О да, либо к миллиметровой точности вашего бейсбола, либо, как говорят итальянцы, senza errori – серия ударов без промаха, из-за чего гольфисты не могут быть истинными мастерами, пока не наберут тридцать или больше лет, – проректор на миг переключилась на английский – возможно, ради Делинта: – Ваш французский – парижский, но возможный. До меня, мой – квебекский.

Теперь тем же кислым галльским пожатием плеч ответил Стипли:

– Вы говорите мне, серьезный теннис не нуждается от атлета ни в чем, чем не обладает уже подросток, если он к этому исключителен.

– Medicin'bi из спортивной науки хорошо знают, чего требует теннис, – сказала Путринкур, опять на французском. – Очень хорошо, а именно – гибкости, рефлексов 274, скорости на коротких дистанциях, баланса, координации и весьма – выдержки. Отчасти силы, особенно для юношей. Но все это достижимо к периоду пубертатности, для многих. Но да, но погодите, – сказала она, положив руку на блокнот, когда Стипли начал делать вид, что конспектирует. – То, что вы поставили мне вопросом ранее. Вот почему пиковая ситуация. Юные игроки – у них также преимущество в психике.