Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

– Кто чувствует, э-э, типа, элемент разложения?

Свет на потолке туннеля от поднятых рук.

– Кворум по вони разложенческого типа.

– Проверим? – говорит Чу. – Вдруг там сидит блоттовский хомяк.

– Жрет что-нибудь невыразимое, например.

– Хочешь открыть, что ли?

– У Пирсона как раз был холодильник больше обычного.

– Открыть?

Чу чешет за ухом.

– Мы с Гопом посветим, Питерсон откроет.

– А что я-то?

– Ты ближе всех, Соня. Задержи дыхание.

– Господи. Ну ладно, тогда отвалите, чтобы было куда убегать, если кто-нибудь, типа, выскочит.

– Кем для такого надо быть? Как так просто уйти и бросить полный холодильник?

– Отвалить – это с превеликим удовольствием, – говорит Карл Кит, свет его фонарика удаляется.

– Даже Пирсон так бы не поступил – оставить еду в отключенном холодильнике.

– Сразу понятно, откуда здесь грызуны.

– Теперь берегитесь. готовы?.. ум-мф.

– Ой! Назад!

– Посвет… о боже.

– Фу -у -у -у.

– Х-х-х-в-вэ-э.

– О боже.

– Бу-э-э-э.

– Как же эта вонь воняет!

– Там майонез! Он оставил майонез.

– Почему крышка так вспучилась?

– Раздувшаяся пачка апельсинового сока!

– Тут никто не выживет, ни грызун, никто.

– А почему тогда вот тот кусок мяса двигается?

– Личинки?

– Личинки!

– Закрой! Соня! Закрой быстро!

– Чу, вот ближе вот этого я к этому холодильнику в жизни не подойду.

– Запах распространяется!

– Я уже отсюда чувствую! – тонкий далекий голосок Кита.

– Что-то мне это вообще не нравится.

– Это Гибель. Горе тем, кто узреет Гибель. Библия.

– Что такое личинки?

– Может, очень быстро побежим как можно дальше?

– Поддерживаю.

– Наверное, это крыса или хомяк и учуяли, – осмеливается предположить Блотт.

– Бежим!

Пронзительные удаляющиеся голоса, скачущий свет, свет Кита – дальше всех.

После того как Стайс и Инканденца по результатам двух сетов сыграли вничью и Хэл в перерыве побежал в раздевалку закапать Коллириум в глаза – те начинали его беспокоить, – а Делинт с треском прогибающихся трибун запрыгал по рядам переброситься парой слов со Стайсом, присевшим у стойки сетки, подняв левую руку, как хирург на операции, и промокая руку полотенцем, место Делинта рядом с Еленой Стипли заняла проректор женской части Тьерри Путринкур, только что из душа, с лошадиным лицом, негражданка, высокая бывшая квебекская теннисистка уровня сателлитов в очках без оправы и лиловатой лыжной шапке с такой разницей в оттенках с шапкой журналистки, что люди позади шутливо прикрыли глаза от дисгармонирующей цветовой гаммы.

Мнимая газетчица представилась и спросила Путринкур, кто тот мальчик с густыми бровями в конце скамьи на ряду позади, который согнулся, жестикулирует и разговаривает с пустым кулаком.

– Филадельфийскому Джеймсу Трельчу лучше предоставить играть в комментатора самому наедине. Он странный и несчастный, – ответила Путринкур – ее лицо было вытянутым, со впалыми щеками, и само не особенно счастливое. Ее легкие пожатия плечами и манера говорить, устремив взор куда-то вдаль, вызывали в памяти Реми Марата. – Когда мы услышали, что вы журналист глянцевого надушенного журнала моды и тренда, нам велели повести себя по-недружелюбному, но мне – я, кажется, дружелюбная, – она улыбалась во весь рот и демонстрировала разброд и шатания в рядах зубов. – Любимые моей семьи тоже велики размером. Трудно быть великим.

Перед отправкой Стипли поставил себе задачу пропускать все ссылки на размер мимо ушей, как будто он обладал способностью экранировать любое упоминание размера или ширины, происходящей, возможно, из подросткового возраста.

– Ваш Делинт уж точно смотрел волком.

– Делинт, когда нас, проректоров, просят сделать что-либо, он спрашивает себя только одно: как идеально сделать это что-либо, чтобы держащие власть улыбнулись на Делинта с удовольствием, – правое предплечье Путринкур было чуть ли не в два раза больше левого. На ней были белые кроссовки и тренировочный костюм «Донней» насыщенного светящегося нейтронно-синего цвета, который отвратительно сочетался с шапками. Круги под ее глазами тоже были синими.

– Откуда инструкции быть недружелюбным?

Путринкур перед ответом всегда недолго кивала, как будто прогоняла слова через свои переводческие контуры. Она покивала и почесала длинный подбородок, в раздумьях.

– Вы пришли делать публичное из ребенка-игрока, одного из наших etoiles 273, и доктор Тэвис, он – как это говорить, в пиках.