Петер Хениш - Маленькая фигурка моего отца

Разумеется, голос моего отца на пленке произносит эти слова отстраненно и не без иронии.

— Даже тогда, — говорит он, — в этот бред верили только самые отъявленные нацистские тупицы.

Ни он, ни его товарищи по роте войск пропаганды номер шестьсот девяносто три уж точно на такое не покупались.

— Мы же были не идиоты, — произносит он, — не слепые, какую бы ложь ни распространяли СС. — Так говорит отец. Так он уверяет. — Постепенно, мало-помалу, у нас открывались глаза. Невзирая на то, что многие, не я один, издавна восхищались блистательными германцами. Мало-помалу. Из Смоленска мы двинулись в направлении Ржева. Лето сменилось осенью, и одновременно неуловимо изменились наши взгляды.

Внезапно вместо солнца и тепла, царивших на первых фотографиях, нагрянули дожди и холода, также щедро запечатленные на снимках.

— Хорошей погоды как не бывало, — произносит голос отца на пленке, — в конце сентября уже зарядили дожди. За какую-нибудь пару недель дороги развезло, так что мы увязали в сплошной непролазной грязи.

В таких условиях не только продвижение вперед, но и отправка пленных в тыл оказалась чертовски трудным делом. Если и раньше эти бесчисленные мужики, оборванные и опустившиеся, голодали и вшивели, то сейчас они уже просто превратились в животных. Продовольствие приходилось везти издалека, паек, естественно, выдавался в первую очередь солдатам на передовой, так что пленных русских и до наступления осени кормили впроголодь. А теперь никого уже и не заботило, выживут они или умрут от голода.

Но, возможно, их просто НЕ ХОТЕЛИ кормить.

— По крайней мере, — говорит отец, — ходили такие слухи. Ведь эти пленные, в конце концов, были для нас огромной обузой. Да и будущее Германии можно было построить и меньшим количеством русских.

Их именовали «славянскими недочеловеками». И в самом деле, от невообразимых унижений, выпавших им на долю, многие почти утратили человеческий облик. Видя, как пленные тонут в грязи, я иногда с трудом подавлял в себе сострадание. Их гнали, точно скот, да и обращались с ними не лучше.

А кормили их, если вообще кормили, просто вываливая горячую жижу в подставленные ладони, ведь мисок не хватало. Они обжигали руки, но терпели, у них не было выбора: либо хлебать это варево, либо умирать от голода. Говорят, когда их под конвоем вели на запад, они мерли как мухи. Став свидетелем таких страданий, хотя бы не вживую, не непосредственно, быстро излечиваешься от любого героического вздора.

Да и о детской жажде приключений гражданские, решившие поиграть в солдат, быстро забыли.

— Разумеется, — говорит отец, — война некоторым, и даже многим, поначалу казалась приключением. Оно и понятно, ведь война означала смену обстановки. Победоносное наступление! Надо же, как здорово и увлекательно! Однако, по мере того, как двигаться дальше сквозь грязь становилось все труднее и труднее, иллюзии исчезали. Появились скептические настроения, солдаты все больше скучали по прежней, довоенной, жизни. На фабрике, в конторе, в магазине, может быть, и скука, каждый день одно и то же, совершенно неинтересно, но, какая-никакая, это жизнь. И если немцы два года упивались подвигами НА ПОЛЕ БРАНИ, как это принято было поэтично, возвышенно, именовать, то теперь утопали В ДЕРЬМЕ, как прозаично, низменно называли они это между собой, в разговорах с глазу на глаз, и все острее сознавали, что их заставляют подвергаться смертельной опасности.

Разумеется, еще во Франции было понятно, что во время войны подвергаешь опасности не только чужие жизни, но и рискуешь собственной. И все-таки во Франции, а поначалу и в России, казалось, что рисковать придется недолго, что все опасности и тяготы боев удастся мужественно и достойно преодолеть. Но теперь, в грязи, В ДЕРЬМЕ, как совершенно недвусмысленно все чаще характеризовали русский поход, благополучный исход стал вызывать сомнения.

Шансов выжить оставалось все меньше. Это постепенно доходило даже до тех головорезов среди нас, которым дома удовлетворить свою страсть к кровопролитию не давали законы мирного времени. Отец упоминает однополчанина с Рейна, который на отдыхе производил впечатление добродушного увальня-домоседа. «Испытываешь ни с чем не сравнимое чувство, — поделился тот с ним как-то ночью в окопе, — когда здесь нажимаешь на курок, а у русских кто-то падает».

Но и здесь мог кто-то упасть.

— Во Франции, — говорит отец, — все же погибли тридцать тысяч, до того, в Польше, — пятнадцать. Фронтовые сводки вермахта называли это «незначительными потерями». Однако Россия была куда больше Франции и Польши, а в военном отношении, как выяснилось довольно скоро, когда рассеялись иллюзии о якобы наголову разбитой Красной армии, — значительно сильнее, а потому и вероятность погибнуть под пулями противника день ото дня возрастала.