Эка Курниаван - Красота – это горе

Спасательные операции продолжались. Прибыла миссия Красного Креста, и всех узников решено было немедленно переправить самолетами в Европу. Здесь оставаться было небезопасно, особенно тем, кто три года провел в лагерях. Коренные жители провозгласили независимость, и город наводнили вооруженные ополченцы. Все были партизанами из окрестных деревень, одни называли себя Национальной армией, другие – Народными солдатами. Почти все во время оккупации прошли японскую школу, а противостояли им здешние жители, обученные голландцами и вступившие в КНИЛ. Борьба еще не закончилась, она только разгоралась, и местные жители называли ее войной за независимость.

Девушки и их родные собирались лететь в Европу рейсом Красного Креста – все, кроме одной, на все имевшей особое мнение. Деви Аю.

– В Европе у меня никого нет, – объясняла она. – У меня есть только Аламанда да вот этот ребенок в животе.

– А еще я и Герда, – сказала Ола.

– Но здесь мой дом.

Мамаше Калонг она уже сообщила, что покидать Халимунду не собирается, а останется в городе, пусть даже снова придется торговать собой. Мамаша Калонг на это ответила:

– Живи у меня, как раньше. Дом теперь мой, голландская семья уже не потребует его обратно.

И когда все уехали, Деви Аю осталась с мамашей Калонг и слугами. Она ждала второго ребенка, от одного из партизан, и читала “Макса Хавелаара”, забытого Олой. Книга была ей уже знакома, но пришлось перечитать – больше делать было нечего, от любой работы ограждала ее мамаша Калонг. Когда наконец родилась вторая дочка – Аламанде было тогда почти два года, – Деви Аю назвала девочку Адиндой, в честь героини романа.

Несколько месяцев прожила Деви Аю у мамаши Калонг и все чаще подумывала вернуть себе и старый дом, и спрятанное в канализации сокровище. Дом мамаши Калонг снова превратился в бордель и наполнился женщинами, ублажавшими японцев во время войны. Девушек, которые стыдились вернуться домой, нашлось немало, и все устроились как принцессы в королевстве мамаши Калонг. Солдаты КНИЛ были здесь завсегдатаями. Мамаша Калонг разрешила Деви Аю с детьми занять одну из комнат бесплатно, на неопределенный срок. Деви Аю принимала ее доброту с благодарностью, но все равно твердо решила вернуться домой: как-никак дом терпимости – для детей не лучшее место.

Чтобы прокормиться, ей не нужно было себя продавать, ведь она сберегла шесть колец, которые глотала всю войну. Одно, с нефритом, продала она мамаше Калонг, и вырученных денег ей хватило на первое время. В лавке старьевщика купила она подержанную коляску и, посадив туда дочек, в первый раз отправилась на прогулку в сторону Халимунды. Маленькая Адинда лежала под пологом, а сзади восседала Аламанда в свитере и шапочке. Деви Аю – с высокой прической, в длинном платье с поясом – уверенно шла, толкая коляску, а карманы были набиты слюнявчиками, подгузниками, бутылочками с молоком.

Вокруг царили разруха и запустение. Почти все мужчины, по слухам, ушли в джунгли, к партизанам. Лишь старик-парикмахер на углу маялся от безделья, поджидая клиентов, да кое-где солдаты КНИЛ на постах читали старые газеты и тоже умирали от скуки. Одни сидели в кабинах грузовиков и джипов, другие – на танках. Завидев белую женщину, тепло приветствовали ее и предлагали проводить: опасно голландской даме ходить одной, того и гляди партизаны нагрянут.

– Нет, спасибо, – отказалась Деви Аю. – Я иду искать клад и делиться ни с кем не желаю.

Она шла по тропе, что навеки впечаталась в память, в сторону квартала, где жили когда-то голландские плантаторы. Дома жались к самому берегу, веранды выходили на узкую набережную, а задние крылечки – на ярко-зеленые поля и плантации, за которыми высились две горы. По дороге вдоль моря Деви Аю шла спокойно, не опасаясь, что из воды вдруг вынырнут партизаны. Дом ничуть не изменился. Все те же пышные хризантемы вдоль забора, все та же карамбола возле дома, а на нижней ветке болтаются качели. Бабушкины цветы в горшках по-прежнему стоят рядком на веранде, только алоэ засохло, а бегонии разрослись слишком уж буйно. Ни за газоном, ни за орхидеями, что свисают до земли, явно никто не ухаживает. Видно, прислуга и охрана бросили дом, даже борзые и те разбежались.

Деви Аю завезла во двор коляску, и ее удивила чистота на веранде, не иначе как кто-то подмел. Деви Аю толкнула дверь – та оказалась не заперта. Деви Аю завезла коляску в дом, хоть девочки и захныкали. В гостиной было темно, и Деви Аю щелкнула выключателем. Электричество в доме не отключили – комнату залило светом. Вся обстановка была на местах: столы, стулья, шкафы – все, кроме граммофона, который забрал Муин. На стене Деви Аю увидела свой портрет: пятнадцатилетняя девочка, новичок францисканской школы.