Андрей Иванов - Обитатели потешного кладбища

– Я спросил его, сколько лет он так живет? Он сказал, что не помнит, он даже имени своего не вспомнил: Грек, говорит, все его зовут Грек, но грек ли он на самом деле, он не знает. Я спросил его, знает ли он греческий? Он сказал, что знает, но не уверен, что это его родной язык. Наверное, он – цыган. Не это важно, говорит. Прежде всего он человек своей системы. Система для него все. Она важнее, чем имя или национальность. Он в нее верит, как в Бога. Его система – его религия. Названия улиц он проговаривает как молитву. Почти не спит. В часах не нуждается. Идет и под нос бубнит названия улиц и станций… Маршрут есть – ему надо следовать! Грек знает всех бродяг, собак, торговцев, всех-всех-всех, и к каждому подход имеет. Вздремнул на скамейке и в путь. Я таскал за ним его барахло, от одного блошиного рынка до другого. Удивительная жизнь. Движение. В какие норы, лачуги, гнезда мы с ним заползали, под какими жестяными крышами нам приходилось ночевать, и сколько людей так живет! Как личинки, лежат вповалку на матрасах, картонках, деревяшках… Грек их жалеет: они выпали из своей системы … И верно, они там в такой спячке, что не заметили, как война кончилась. Я с одним поляком поговорил, сообщил ему, он равнодушно воспринял. Все равно, говорит, и дальше спать. Мимо таких война прокатилась, как поезд. Для Грека война тоже особого значения не имела. Куда меньше, чем поезд. Последние тридцать лет он кое-как живет от тарелки супа до стылой картофелины, остальное время – чай с маргарином. Удивительное варево, этот чай! И не поверишь, что такое можно пить! Гадость страшная, но охоту есть отбивает совершенно. Тоже изобретение Грека. Тебя бы с ним познакомить, но он не стал задерживаться. Я с ним только что расстался. Как увидел тебя, у меня сердце екнуло! Обнял старика, поблагодарил за все, он побрел дальше, ему некогда, система не ждет, он должен успеть на Муфтар, потом на Пигаль, пробормотал что-то и покатился. Ну, что скажешь, брат?

Александр взял Сергея с собой на rue de la Pompe. Альфред выслушал его в передней, выдал немного одежды, написал адрес: 116, rue de Réaumur.

– Вот, идите к мадам Зерновой, – сказал он устало. – К ней можно обращаться. Я, к сожалению, не могу вас принять. Я после смены. У меня, сами знаете, дети, поляки и еще кое-кто… один больной жилец, инкогнито. – Альфред замялся (Крушевский подумал: «Не хочет в дом бродягу пускать. Запах, грязь, вши, конечно, тоже»). – Кроме того, Александр, я жду прибытия вашего друга из Сент-Уана. Он у меня поживет.

Крушевский обрадовался этой новости. Сергей переоделся в прихожей; новая одежда на нем болталась, но он остался доволен: «Эх, наконец-то снова ощутить себя человеком!» Взял бумажку, взглянул на адрес и от отчаяния стал похож на засохший финик. Александр положил ему руку на плечо и, преодолевая заикание, успокоил Сергея:

– Ничего. Найдем.

Сергей сильно боялся; войдя в дом Альфреда, он уже не хотел никуда идти, стоял и дрожал, приговаривая:

– Эх, отвык я от мужской одежды… Схватят меня… сразу же увидят во мне советского человека и схватят…

– Не бойся! – Ободрял Саша. – У меня есть документ. Одет я как американец. Надень мою шляпу. – Сергей нахлобучил шляпу на самые брови, Крушевский повязал ему шарфик, сделал красивый узел и сдвинул его набок. – Во, ф-франт! Буду с тобой говорить по-французски, а ты кивай и улыбайся… улыбайся больше!

– Понял, – и натужно улыбнулся.

– Ага, вот так.

Альфред объяснял, как ехать, объяснял… вдруг ему показалось, что Александр не понимает его инструкций; он все бросил и пошел вместе с ними: заодно на блошиный рынок зайдем, все равно по пути, сказал он, но на блошином рынке среди фальшивых ваз и статуэток он нашел чрезвычайно интересный экземпляр подлинной японской лакированной шкатулки (на глазок шестнадцатого века), и заспорил с жуликоватым продавцом, у которого, кроме этой шкатулки, никаких любопытных вещей – ни японских, ни каких-либо антикварных – вообще не было, одни поддельные вазы, грубая работа; Моргенштерн понял, что имеет дело с воришкой или торговцем краденого, он во что бы то ни стало хотел разузнать, откуда у него такая редкая вещь; шепнул Александру: «Киотский стиль, нечто невероятно редкое, думаю, из коллекции Эфрусси [76] Шарль Эфрусси – меценат, коллекционер, искусствовед, издатель. , длинная должна быть история в этой штучке»; глаза Альфреда излучали неземное торжество, они стали похожи на холодные драгоценные камни, с коварной улыбкой он игриво прощупывал продавца, задавая ему всякие посторонние вопросы, перебирал имена японских мастеров, стили и школы, а также вспоминал имена бывших коллекционеров, Альфред вводил пройдоху в страшное замешательство, ему нечего было ответить такому знатоку, кроме как кивать и уверять, что у него дома сохранилось много предметов «восточного искусства»: «Вазы, в основном керамика, мой дедушка много путешествовал, он был большим коллекционером, но нашу семью постигло много несчастий… много несчастий…» И пускался стонать, несчастьям счета не было, его голос дрожал, глаза то и дело поглядывали на странно одетого покупателя, у которого к тому же за спиной стояли два молодчика: оба нервные, быстроглазые, у одного – высокого плечистого – щека и веко подергивались, он сжимал кулаки, другой от нетерпения переминался и что-то спрашивал по-русски. Альфред не обращал на спутников никакого внимания, казалось, что он о них совсем забыл. Мсье Моргенштерна интересовала только старинная японская шкатулка, рисунки, лак, трещинки и потемнения, не выпуская ее из рук, он вил кольца новых и новых вопросов, рассказывал свои истории, снова задавал вопросы, крутил, поглаживал, открывал шкатулку, вздыхал, сочувствовал: «Да, несчастья, всех нас не обошли беды стороной…», и сбивал цену, продавец скулил, но уступал, уступал: «Так и быть, месье, так и быть, такому ученому месье грех не уступить…» Уж больно компаньоны у покупателя были нервные: Сергей поглядывал по сторонам и спрашивал: «чего стоим-то? чего мы ждем?» – на нем лица не было, белый как смерть, маленький жулик сжимался от страха. Наконец Моргенштерн сказал, что ему надо разобраться с этим торговцем: