Карлос Сафон - Лабиринт призраков

– Не надо торопиться, Хулиан. Пусть об этом позаботится сама жизнь.

Вернувшись из одного из своих загадочных путешествий в глубины подсознания, отец достал из почтового ящика бандероль, доставленную из Парижа. В посылке лежала книга «Туманный ангел». Любое упоминание ангелов и туманов неизбежно возбуждало мое любопытство, и я решил выяснить, в чем дело. Тем более от меня не ускользнуло выражение лица, появившееся у отца, когда он открыл пакет и увидел обложку. В результате проведенного расследования выяснилось, что речь идет о романе неизвестного мне Бориса Лорана. Позднее я узнал, что это был один из псевдонимов самого Хулиана Каракса. Посвящение, написанное на первой странице, исторгло слезы из глаз матери, обычно плакавшей редко. Оно же окончательно убедило отца, что судьба намеренно свела вместе всех героев нашей истории. Яснее он выразиться не пожелал. Я же чувствовал, что тема для него весьма деликатная и требует особого подхода.

Признаюсь, что больше всех, однако, был потрясен я сам. Отчего-то я воображал, будто Каракс умер в незапамятные времена, в исторический период, к какому относил все события, случившиеся до моего рождения. Я считал Каракса одним из сонма призраков прошлого, обитавшего в заколдованном дворце, звавшемся семейным преданием. Едва я понял, что ошибался и Каракс здравствует и поныне, окопавшись в Париже и сочиняя там романы, меня посетило озарение.

С трепетом перелистывая страницы «Туманного ангела», я вдруг сообразил, что́ нужно делать. Так родился план, позволивший исполнить веление судьбы, которая на сей раз сама пришла на дом. Именно он, мой план, через много лет привел к появлению на свет настоящей книги.

Жизнь летела со скоростью локомотива, оставляя позади иллюзии и открытия и по традиции не обращая особого внимания на нас, то есть тех, кто путешествовал, вскочив на подножку вагона. У меня было два детства: одно, абсолютно нормальное, если такое существует, проходило на глазах окружающих; второе, тоже весьма насыщенное, я прожил в воображении. У меня появились друзья, причем по большей части это были книги. В школе я скучал и, сидя за партой у отцов иезуитов, приобрел привычку (от которой не избавился до сих пор) часами витать в облаках. Мне повезло с хорошими преподавателями, проявившими большое терпение. Они смирились с фактом, что я всегда отличался от сверстников, и прекрасно понимали, что при этом я не держал в мыслях ничего дурного, с чем необходимо бороться. Мир полон странностей, и порой в нем появляются такие вот Хулианы Семпере.

Похоже, в школе я получил меньше знаний, чем за ее пределами, читая книги в стенах нашего магазина, самостоятельно посещая библиотеки или слушая лекции Фермина, у кого всегда имелась наготове оригинальная теория, совет или практическая рекомендация.

– В колледже говорят, что я странный, – однажды признался я Фермину.

– Ну и прекрасно. Беспокоиться надо начинать, если вас вдруг объявят нормальным.

К счастью или нет, но меня пока никто в этом не обвинял.

Пожалуй, мое отрочество представляет больше биографический интерес, поскольку я прожил существенную его часть, витая в эмпиреях. Бумажные мечты и амбициозные замыслы сделаться рыцарем пера, не пав на поле брани, набирали силу. Правда, мое рвение сдерживала порция реализма, приобретенного по мере того, как шло время и я понемногу разбирался, как устроен мир. Проделав часть пути, понял, что поддался несбыточным мечтам, но отказаться от них еще до начала сражения означало бесповоротно проиграть войну.

Я продолжал верить, что боги с Парнаса все же сжалятся надо мной и позволят освоить науку сочинения романов. А между тем я накапливал запасы первичной материи в ожидании дня, когда можно будет запустить собственную фабрику грез и кошмаров. Плохо ли, хорошо ли, но с завидным постоянством я по крупицам собирал факты, проливавшие свет на историю моей семьи, многочисленные секреты и тысячу сюжетных нитей, составлявших основу маленькой вселенной Семпере, созданного в воображении мира, названного мною «Сагой о Кладбище забытых книг».

Помимо раскопок того, что можно было выяснить о моей семье (и что совсем не желало показываться на свет), в ту пору мной владели две большие страсти: волшебная и возвышенная – чтение, и земная и предсказуемая, а именно юношеские любовные увлечения.

Что касается первых литературных опытов, то я добился весьма скромных успехов, а вернее, не добился ничего. В те годы я сотню раз начинал писать отвратительные романы, не доживавшие до финала, сочинял бесконечное множество рассказов, пьес, радиопостановок и даже стихов, которые не давал читать никому из друзей и близких ради их же блага. Мне было достаточно, что я читал их сам, убеждаясь с грустью, сколь многому мне предстояло еще научиться и насколько мизерным казался прогресс, невзирая на горячее желание и приложенные усилия. Я постоянно перечитывал романы Каракса, а также сочинения других авторов, позаимствовав их с полок родительского магазина. Разбирал по винтикам, словно какой-нибудь транзистор или мотор «роллс-ройса», питая надежду, что таким способом мне удастся выяснить, как они устроены и почему работают.