Ольга Фикс - Темное дитя

– Понятно… йорэ в малькуш… ни слова не понимаю, как по-китайски! Тём, про что это хоть?

– Про дождь.

– Опять про дождь?! Ты же только что сказала…

– Ну и что? Дождь разный бывает.

Не понимаю. Не укладывается в моей голове. Я могу понять, зачем эскимосам двадцать пять разных слов, обозначающих снег. Но в Израиле, где месяцами не видишь тучки на небе, зачем столько слов и выражений, означающих дождь?!

«А не послушаетесь – запру небо, и не будет вам дождя никакого, и земля не будет родить…»

Местами, как видим, Бог в сидуре переходит к прямым угрозам.

Душно. Кажется, горло и глаза засыпаны песком. Особенно с утра, когда просыпаешься. По ночам подолгу невозможно заснуть из-за духоты. Первый день хамсина, третий, восьмой… кто вам считает? Сказки это, про пятьдесят дней в году.

Поддавшись на Тёмкины уговоры, я наконец завела аквариум. И теперь моя золотая рыбка чуть что ныряет сразу на глубину. Я ей набросала там игрушек: стеклянных шариков, бисеринок, ракушек – и Тёмка часами выкладывает из них на дне аквариума узоры. Счастливая, ей даже не надо всплывать подышать! Захотела – отрастила жабры, захотела – сменила их обратно на легкие.

Впрочем, рано или поздно Тёмке осточертевает немая рыбья жизнь, и она выпрыгивает из воды, приземляясь возле аквариума опять девочкой. Какое-то время капли на коже и мокрые волосы немного скрашивают ей существование на суше. Но вентилятор под потолком бестолково гоняет по кругу пышущие жаром струйки, а кондиционера у нас по-прежнему нет.

Мне легче: окна у меня на работе задраены, на двери надпись – «Пожалуйста, закрывайте». Внут-ри – как в батискафе, другая жизнь. Кондиционер охлаждает окружающую среду чуть ли не до нуля. Идя на работу, я запасаюсь кофтой и теплыми носками. А возвращаясь домой, с удовольствием подставляю голые плечи теплым обжигающим касаниям пустынного ветра – отогреваюсь. Правда, радости хватает ненадолго. Полчаса – и снова уже нечем дышать.

Когда же, когда кончится хамсин?

Без хамсина на закате в Иерусалиме бывает прохладно, почти даже холодно. Градусов двадцать пять, не больше.

Лежа по вечерам без сна, мы с Тёмкой вслушиваемся в тоскливый вой подобравшихся к самому городу шакалов. Шакалы тоже изнывают от духоты. «Тяв-тяв! – взывают они высокими голосами к нашему милосердию. – Ав-тя-тя-тя-тяв!»

В России зимой мы вешали кормушки для птиц. А здесь сердобольные души летом везде, где можно, ставят поилки – тазики, миски, плошечки, пластиковые контейнеры от мороженого, ежедневно наполняемые водой. Имеются в виду, конечно, в первую очередь кошки. Но и птицы, и ящерицы, и ежи – все нынче озабочены поисками воды.

А что пьют шакалы и лисы в Иудейских горах? Ну наверняка им знакомы какие-нибудь прохладные пещеры, бьющие из-под земли родники. Они ж местные, разберутся. Поди не первое лето здесь.

В жару сон делается чутким. Услышав Тёмкины осторожные шаги, я сразу просыпаюсь и вскакиваю.

На Тёме шорты, маечка и сандалии – полный боевой комплект.

– Ты куда это собралась?! Ночь на дворе! А ну ложись сейчас же обратно!

Лицо сестры искажает досадливая гримаса. Явно она рассчитывала потихонечку улизнуть и так же незаметно вернуться.

– Сонь, понимаешь, мне надо. Это очень срочно, понимаешь!

– Никуда тебе ночью не надо! Вот еще новости! Прекрасно все может подождать до утра.

– Не может, Сонь! Вот, послушай сама. Слышишь?

Ничего, кроме ставшего давно привычным звона цикад за окном и далекого, еле слышного шакальего плача.

– Ничего там нет! Все ты придумала! Давай ложись!

– Ну как же нет?! Прислушайся! Он плачет неправильно. Он запутался, понимаешь? Надо распутать, а то это все плохо кончится. Утром будет поздно. Начнутся машины, люди. Ну, пожалуйста, Сонь, отпусти! Мне очень, очень нужно!

Она уже чуть не плакала. По-прежнему ничего не понимая, я встала и начала механически одеваться. Блузка, юбка, сандалии – как на работу.

– Окей. Раз нужно, значит, пойдем вместе.

– Ну вот! – Сестренка оттопырила нижнюю губу. – Я хотела лететь, а теперь из-за тебя придется пешком. Давай только побыстрее.

Мы шли и шли, ориентируясь на шакалий вой. Спускались по каким-то лестницам, срезали дорогу через сквозные подъезды незнакомых домов, где верхняя дверь на третьем этаже, а нижняя на минус втором. Без спросу пересекали чьи-то лужайки, карабкались через искусственные и живые изгороди. Воздух был густой, как смола, и волны запахов – лавра, лимонника, розмарина – колыхались и клубились вокруг. Казалось, нас подгоняет дыханьем огромный ласковый зверь.