Беатрис Уильямс - За морем

Джулиан на мгновение замер, сжав меня в объятиях. Потом тихо спросил:

— Ты несчастлива?

— Бог ты мой, Джулиан, ну конечно же, я счастлива! Безмерно счастлива! Это чудеснейшее лето в моей жизни. Просто, понимаешь, я привыкла быть ни от кого не зависимой личностью. Я никогда и нигде не выбирала легких путей. А теперь вдруг моя жизнь стала похожа на предел мечтаний, а я для этого ничегошеньки не сделала. Я ничем не заслужила тебя. — Я горячо обхватила ладонями его затылок. — Ты явился ко мне — моя недостающая половинка, — точно с неба свалился, и сразу полюбил меня.

Его руки чуть сдвинулись, крепко обхватив меня за талию.

— И тебе это не кажется достаточным.

— Достаточным? Джулиан, это слишком много для меня! Все вышло слишком уж просто, это не заслужено мною, мои прежним существованием. Я сама ничем не расплатилась за это счастье. — Тут я глянула на него с язвительным смешком. — Разве что, пожалуй, собственной спиной.

Джулиан в ответ озорно улыбнулся:

— Да уж, в любом случае одной спиной не обошлось.

— Ха-ха, тебе смешно.

— В качестве альтернативы предлагаю ускорить наше знаменательное бракосочетание. Одно твое слово — и я отвезу тебя к мэрии Нью-Йорка, и мы быстро покончим с этим вздором насчет твоей зависимости.

— Но ведь будет все то же самое, только под другим названием, не так ли?

Он прижал мою голову к своей груди:

— Кейт, прошу тебя!

— Извини. — Я потерлась лбом о его рубашку, словно еще больше напитываясь его теплом. — По-моему, это и называется столкновением культур.

— Милая моя, пойми, есть разница между «давать» и «разделять». Так вот, я ничего тебе не даю. Ты — часть меня. И все, что у меня есть — просто твое.

— Хм, мне надо над этим немного поразмыслить. — Я откинула голову и невольно расплылась в улыбке. — Подумать только! Ведь именно с таким выражением лица ты изучаешь фондовые графики!

— Ну, положим, ты будешь посложней любого фондового графика. Кроме всего прочего, мне не показалось, что тебе доставляло удовольствие работать в «Стерлинг Бейтс».

Качнув головой, я встала на цыпочки и потянулась его поцеловать.

— Не беспокойся, я разберусь со всем этим. На самом деле я сама виновата. Последние три месяца я только и делала, что всячески расслаблялась и ублажала себя вместо того, чтобы всерьез задуматься о своей карьере.

— Ты можешь позволить себе передышку, дорогая.

— Но ведь не вечную же!

— Послушай, — заговорил он все с тем же удрученным видом, — если ты хочешь пригласить к себе Мишель или Саманту, или брата, или, может, снова хочешь повидать родителей…

Я глубоко закусила губу. Я разумеется, любила родителей, однако до сих пор еще до конца не избавилась от неловкости, вызванной первым их визитом, случившимся пару месяцев назад. Джулиан, этакий благородный простачок, прежде чем сделать мне в конце мая предложение, позвонил моему отцу, испросив его согласия — именно согласия, не благословения! — на то, чтобы на мне жениться. Папа — отчасти чувствуя себя в шкуре бедняги мистера Беннета [53] Один из главных персонажей романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение». — не посмел ему отказать, однако они с мамой настояли на том, чтобы через две недели запрыгнуть в самолет и прилететь сюда, чтобы собственными глазами оценить ситуацию.

Джулиан, конечно, был с ними само очарование: исключительно гостеприимный, внимательный и словоохотливый, он оказывал им поистине сыновнее уважение, со мной же обращался с обычной для него открытой и неназойливой привязанностью. Мы вместе катались на лодке, оглядывали окрестности, ездили ужинать в ближайшие известные отели, а в последний вечер папа на пару с Джулианом опробовали последнюю модель веберовского гриля, живо обсуждая качество стейков и бейсбол.

— И что ты насчет этого думаешь, детка? — спросила меня мама, заметив, как я смотрю на них с кухни через стеклянную дверь.

«Да, видел бы его сейчас Черчилль!» — подумалось мне, однако вслух я сказала:

— Да вот, как здорово, что они так хорошо поладили.

— О, твой папочка уже полностью изменил свое мнение. У него все мысли теперь о Джулиане. Я ему уже сказала, — с легким вздохом добавила мама, — что в наши дни таких мужчин уже не делают.

У меня чуть не сорвалось с языка: «В наши — уж точно нет», но тут же сообразила, что не могу — и никогда не смогу — поведать ей эту существенную истину. Только сам Джулиан мог делиться с кем-то тайной, если когда-либо сочтет нужным. И хотя я никогда не была очень уж близка со своей матерью — созванивались где-то раз в неделю, да раз в несколько месяцев виделись, — это внезапное прозрение резануло меня со столь неожиданной, пронзительной остротой, что заглушить ее не смогли даже долгие недели счастья, пролетевшие словно в волшебном сне.