Беатрис Уильямс - За морем

Я подняла глаза, встретившись с ним взглядом.

— Ну да, рассказывай. Все было гораздо интереснее. Видела я ваш снимок в Хенли: ее рука в твоей руке, и ты прямо пожираешь ее взглядом.

— Кажется, ты говорила, что тебя это не волнует.

— Я не говорила, что не волнует. Я сказала, что ты не обязан давать мне какие-то объяснения.

— Ну так вот, тем не менее. Флора была очень симпатичной и очень кокетливой девушкой. Возможно, в какой-то момент своей мятущейся юности я даже ею увлекся. Запал на нее, как это именуется ныне. Пока я учился в университете, мы все время переписывались. Она была из той породы молодых особ, что мнят себя совершенно оригинальными личностями, непохожими на прочих девушек. Она стала увлекаться то одним течением, то другим: то воодушевилась суфражизмом, через месяц уже втянулась в социализм. В какой-то момент даже исполнилась великих планов поступить в один из женских колледжей в Кембридже — только вдруг обнаружила, что штудировать для этого греческий и латынь для нее уже явно чересчур.

— Греческий? — ахнула я. — Вам что, требовалось знать греческий, чтобы поступить в колледж?

Джулиан лишь небрежно отмахнулся.

— Как бы то ни было, в первый год войны она прониклась просто неистовым патриотизмом, который всячески демонстрировала, когда я отбывал на фронт, даже поступила во вспомогательную службу медсестер и все такое прочее, а спустя некоторое время как гром среди ясного неба вдруг сделалась радикальной пацифисткой. В переписке мы на этой почве стали ссориться, и, когда я приехал домой в свой последний отпуск, она настояла на том, чтобы мы встретились, и я провел несколько дней с ее семейством в Хемпшире.

Джулиан отпил шампанского и машинально поставил свой бокал, как положено, у заостренного кончика ножа. Крошечные пузырьки поднимались длинными, гипнотически покачивающимися, изящными струйками. Некоторое время он молча наблюдал за ними, потом наконец продолжил рассказ.

— Мы чуть ли не всю ночь проговорили, проспорили, пока я уже не выдохся морально и физически. В раздражении я бросил что-то резкое, уже не помню что — и Флора вдруг кинулась мне на шею, умоляя ее простить и так далее. И неожиданно для себя я обнаружил, что мы целуемся. Я попытался, естественно, тут же положить этому конец, но она все говорила и говорила о своей якобы любви ко мне. Может быть, мне следовало проявить большую категоричность и отвергнуть ее как-то более недвусмысленно… — Голос ненадолго затих. Джулиан поднял взгляд, встретившись с моими глазами. — Наутро я уехал, твердо решив никогда больше с ней не встречаться, и был немало удивлен, когда спустя два дня, вернувшись в место расквартирования части, получил от нее письмо. Флора обладала поистине уникальной способностью интерпретировать происходящее на свой вкус! Я написал ей решительный ответ, в самой что ни на есть джентльменской манере объяснив ей, что все было совсем не так, как ей это представилось. Сразу она не ответила, а потом…

— Это было примерно тогда, когда ты отправился в свой последний рейд?

— Да. Впоследствии я с превеликим изумлением узнал, как удалось ей в свою пользу обработать этот сомнительный и хлипкий материал. Ее военные мемуары были просто чудовищной фальсификацией. Надеюсь, у тебя не входит в планы все это читать? Разумеется, они принесли ей немалую славу, а мне, собственно говоря, не причинили ни малейшего вреда. К тому же Флора потеряла в войне брата — не прошло и года после моей мнимой гибели. Предположительно его разнесло германским снарядом. Это был ужасный для нее удар, они ведь были весьма близки. Так что с моей стороны было бы верхом неучтивости держать на нее какие-то обиды.

— Так ты никогда ее не любил?

— Дорогая, к тому моменту, как я отправился на фронт, Флора Гамильтон уже представляла собой все то, что меня больше всего отвращало. И если сравнивать… то мимолетное увлечение юности, что я некогда питал к ней, с теми чувствами, что я испытываю к тебе…

— Но ведь ты посвятил ей стихотворение.

— Ах да, — усмехнулся он, — стихотворение…

— Твоя немеркнущая слава поэта проистекает из… из любовного сонета к другой женщине, — произнесла я, тщетно пытаясь укрыть свое выражение лица за суповой ложкой.

— Вообще-то предполагается, что в этом стихотворении я обращался к Англии, провозглашая беззаветную любовь к своей стране и к британской короне как искупление за все зло войны, — медленно проговорил Джулиан.