Александр Проханов - Громкая тишина

Завязался бой. Прямо среди лотков с виноградом и рисом, среди корзин и тележек с зеленью и картошкой, среди козьих и бараньих туш, которые здесь, на высоте, могут храниться сколько угодно и не портиться — мясо покрывается тоненькой пленкой, очень похожей на синтетическую, и словно бы консервируется — это возможно только на высоте, при продувном воздухе. Четверка афганских товарищей, отстреливаясь, отступила к небольшому глиняному зданьицу, в котором хранились весы, рыночные «гроссбухи», разная мелочь, тряпье и метлы.

Душманы обложили зданьице плотно — мышь не проскочит.

Четверка отбивалась до конца. Вначале погиб один парень, потом второй, потом девчонка — в той команде, как и в их городке, тоже была девушка — ведь мало ли что, а вдруг какой-нибудь женщине потребуется совет, ей тайну женскую, особую надо будет открыть, мужчине же не доверишь, — и в живых оставался только один паренек по имени Рафат. Раненый — у Рафата была прострелена рука и по касательной обожжено плечо.

Эх, чего только, наверное, не передумал, не пережил этот хороший парень, пока шел бой. Вспоминал своих близких, отца и мать, с горькой тоскою поглядывал на желтое замутненное небо: а вдруг оттуда вытает крохотная точечка вертолета, идущего на выручку? Но нет, небо было пустым, погасшим, чужим, ничего доброго не сулило, в карабине кончились патроны, и отбиваться было нечем. Хотелось Рафату, наверное, плакать: ведь все же он прощался с жизнью, с землей и небом, а может, и не хотелось — глаза были сухими, ум ясным, боль не такой допекающей, резкой, выворачивающей буквально наизнанку, как это иногда бывает. Для такого последнего случая, когда надо ставить точку, обязательно нужно иметь гранату. Попрощался с небом и ребятами мертвыми своими, дохнул в последний раз воздуха, потянул гранату за кольцо… Все свершается мгновенно.

Но не было у Рафата гранаты.

Ткнулся он лицом в пыльный пол, застонал бессильно, покосился глазами на дверь, за которой топтались, гомонили душманы, поднял карабин, нажал на спуск, но вместо выстрела раздался звонкий железный щелчок. И под окном зданьица тоже сгрудились душманы. Раз не раздаются выстрелы в ответ, значит, ясно душманам: либо все защитники — уже покойники, либо патроны кончились, истаяли. Подполз Рафат к окну, выглянул — там действительно толпятся душманы. Увидели Рафата, показали вниз — давай, мол, спускайся!

А в дверь уже долбили. Долбили сильно, еще минута — и напрочь вынесут ее. Тут на глаза Рафату попалась консервная банка — мясная тушенка, советская, ребята-геологи, которые ищут в здешних местах воду, подарили, — обмазанная клейким синеватым тавотом, с маленькой серой этикеткой, посаженной прямо на тавот. Рафат подтянул к себе банку, отодрал наклейку, потом снова выглянул в окно.

Душманы, стоявшие внизу, засмеялись, снова поманили Рафата.

— Давай, давай сюда, парень…

— Ложись! — выкрикнул Рафат и кинул в душманов консервную банку.

Те кинулись в разные стороны — сейчас ведь как ахнет лимонка, костей не соберешь, поплюхались в пыль, поползли кто куда: кто в канаву, кто за угол зданьица, надо было хоть чем-то прикрыться. Рафат выметнулся из окна следом за банкой, больно врезался ногами в землю — из глаз на ботинки посыпалось яркое бронзовое сеево от рези и от того, что обрубилось дыхание. Он чуть сознание не потерял, но на ногах удержался и, покачиваясь, взбивая носками ботинок пыль, побежал по замусоренной базарной площади к выходу.

Человек пять душманов, поняв, что их обманули — не гранату кинул этот раненый паренек, а что-то другое, совершенно безобидное, камень или жестянку, резво поднялись и помчались вслед за Рафатом.

А тот бежать уже не мог, хотя и бежал: боль пробивала насквозь, из пулевой раны струйкой выбрызгивала кровь, обжигала кожу, ползла вниз, земля дергалась, прыгала перед глазами, кренилась, словно и не земля это была, а что-то иное, чужое, непослушное, недобро настроенное по отношению к нему, ноги были вялыми, чужими. Эх, пистолет бы сейчас — аллах уж с ней, с гранатою — нет ее и не надо, — пистолет бы! С одним-единственным патроном, а там дуло в висок или под сердце, легкое движение пальцем — и никаких мук. Ни боли, ни этого страшного бега по пустынной базарной площади, ни качающейся непрочной земли — только темень и тишь.

Он закричал, когда на него навалились сзади, начали выдергивать руки, по простреленному плечу будто бы газовой горелкой проехались, кости захрустели, ломаясь, голос пропал — Рафат кричал, а крика не было слышно.