Александр Проханов - Громкая тишина

А у того что-то сосущее, горькое, нежное, мешающее дышать и одновременно сопутствующее дыханию поселялось в груди, вместе с этим все чаще и чаще появлялось чувство страха, которого раньше не было. Это был страх иного рода, что, случается, опутывает солдата в бою либо — что еще хуже — перед боем, это был страх за Наджмсаму. Ведь сообщение приходит за сообщением: стреляют и днем и ночью, ворвались в один кишлак, в другой, в третий, вспороли животы активистам, а тем, кто проводил политику партии в жизнь, придумывали что-нибудь особенное, по-восточному жестокое — надрезали тело по талии, проводя ножом вкруговую, потом рывком сдирали кожу, чулком поднимали вверх и стягивали узлом над головой. Человек еще был жив, дергался, кричал в страшном своем колпаке, но ничего поделать не мог — был обречен и через несколько минут умирал. Эта жестокость заставляла Князева сжимать зубы, невольно ежиться, принимать на себя чужую боль, холодеть от одной только мысли: а вдруг подобное случится с Наджмсамой? За себя он не боялся, боялся за Наджмсаму.

День сменяла ночь, на смену ночи снова приходил день, мутный, пыльный, — видать, долго не обмывал здешние горы дождь, — плотнонебый, с начищенным желтком солнца, едва просвечивающим сквозь муть, но тем не менее достающим до земли — иначе с чего бы так жарило? — день, в свою очередь, опять уступал место ночи, та — дню. Колесо времени катилось, не останавливаясь, его не касались ни боль, ни плач, ни песни, ни радости. Ко всему мирскому, земному время было до обидного равнодушно, и человек невольно ощущал свое бессилие, мелкоту перед ним — уж очень он маленьким и зависимым, как крестьянин от помещика, выглядел.

Ночью, просыпаясь, Князев перебирал в памяти разговоры с Наджмсамой. Вспоминал места свои родные. Наверное, возврат в мыслях на Волгу, в Астрахань, в спокойные полноводные ерики, где взбивают хвостами ил со дна двухпудовые осетры, а с ряби склевывают мелюзгу тонкоголосые мартыны, — это тоже туризм (хоть и не любит туристов Князев). Только туризм особый. И каждый человек, если он находится на чужбине и возвращается в мыслях на родину, — турист.

Впрочем, суждение это — спорное.

К горлу невольно подкатывало что-то горячее. Как там домашние?

Возврат в мыслях домой — туризм, поездка за границу — тоже туризм… Что же тогда не туризм? Тьфу! Конечно, туристы бывают разные, и случается порою, какой-нибудь Вася из «Пскобской губернии» нагородит за границей такое, что потом этот узел бывают не в силах разрубить дипломаты, журналисты-международники, деятели культуры, выезжающие за рубеж: что они потом ни делают, как ни стараются, а оказывается, содеянное тем Васей поправить трудно — и дело не в том, что он может во время обеда ковырять пальцем в носу, сморкаться над супом, возвращать в магазин купленные и не раз примеренные штаны и свитера с оторванными бирками, — дело в другом: в неприязни, которую начинают испытывать люди к такому туристу.

Будь воля Князева, он надавал бы таким туристам по шее, отобрал загранпаспорта и отправил бы восвояси, в «Пскобскую губернию» — не дело Васи или Мани смущать закордонный люд, пусть уж лучше занимаются тем, что у них хорошо получается.

Князев наказывал бы тех руководителей, которые посылают подобных подопечных за границу (ладно бы в Астрахань, а то ведь за кордон), подписывают им характеристики и благословляют на дорогу.

— О чем думаете, товарищ сержант? — изображая из себя саму наивность, спрашивал Матвеенков, щурился преданно — поедал, так сказать, глазами, начальство, шмыгал носом, но игру выдерживал до конца. — О государственных делах?

— Так точно, о государственных. — Князев всплыл на поверхность самого себя, покрутил панаму на матвеенковской голове, покосился глазами на его автомат:

— Чищеный?

— Естественно, — взгляд Матвеенкова был честным. — Иначе и быть не должно, товарищ сержант. А вдруг через пятнадцать минут придется отражать нападение душманов? А?

— Всякое может быть, — туманно отозвался на матвеенковскую готовность Князев.

Четыре дня назад в небольшом городишке, а точнее, полугородке-полукишлаке, таком же, как и их, случилась одна история. Четверо афганских товарищей берегли, что называется, покой, мирскую тишь своих земляков, охраняли дома, улочки, рынок. Во втором часу дня на городишко неожиданно навалилась душманская группа — человек сорок, хорошо вооруженные — и не только древними дальнобойными «бурами», кремневыми пищалями, как иногда эти «буры» изображают, а оружием современным, способным сдерживать натиск целого батальона — пулеметами, автоматами, гранатометами. Душманы навалились на рынок молча, сцепив зубы, яростно выкатывая глаза — наркотиками накачались, что ли? — и единственной силой, которая могла им противостоять, была эта четверка.