Александр Проханов - Громкая тишина

Они будто бы перерождаются, меняют свой облик, делаются мелочными, начинают считать копейки (закордонные копейки, валюту так сказать). Вместо того, чтобы выполнять программу «посмотрите налево — посмотрите направо», посещать музеи и разглядывать памятники старины, ходят по лавчонкам, торгуются, потеют, когда не удается ничего выторговать, мнутся, чувствуя себя не в своей тарелке, предлагают в обмен собственный фотоаппарат или часы, на их лицах — мучительное раздумье — а ведь гражданин турист действительно находится на распутье, думает, купить ему вон ту дешевую стекляшку или не купить?

Афганистан ныне хоть и неподходящая страна для туризма, а все-таки заграница, и любой человек, даже простой солдат — тот же Матвеенков, который раньше заграницу только во сне видел, — вести себя тут должен соответственно, скромно, с достоинством, не предлагать в ближайшем дукане запасной ремень и ботинки в обмен на джинсы — это унижает человеческое достоинство. Почему солдаты себя так не ведут, а туристы иногда ведут, а?

Видать, что-то изменилось в лице Князева, скулы стали острыми, глаза обузились, сжались в щелки. Наджмсама пальцами дотронулась до князевской руки, легко, почти невесомо погладила ее.

— Почему ты не любишь туристов?

Князев в ответ молча приподнял плечи: есть причина.

— Тогда считай, что я их тоже не люблю, — неожиданно заявила Наджмсама. — Ладно?

Где-то далеко в горах снова хлопнул выстрел, воздух погустел, сделался предгрозовым.

Очень часто человек в минуту опасности не понимает, что такое опасность, не осознает ее в полную меру, хотя и представляет, где противник, ощущает его — вот он, вон там, оттуда выплескивается длинный прямой язычок пулеметного пламени, несется грохот, а свинцовые струи страшновато режут воздух над головой, — и все равно для многих опасность — это нечто такое, что происходит с кем-то другим, посторонним, это — как кадры из увлекательного приключенческого фильма.

И только тогда человек познает боль, опасность, тогда по-настоящему начинает собственной шкурой чувствовать, что есть что и кто есть кто, когда сам оказывается меченным этой опасностью: царапнет пуля, оставит ожог, этот ожог долго потом помнится, чуть что — боец мнет его пальцами, трет, ощупывает давно зажившее место. Он уже не ленится лишний раз припасть к земле и проползти десятка три метров по-пластунски, хотя этого, может, и не надо бывает делать — перестраховывается парень, но лучше все-таки перестраховаться, чем захлебнуться в собственной крови, — поглубже зарыться в землю либо найти надежную расщелину в камнях, высмотреть точку получше, откуда выгодно стрелять, обжить ее, — именно такое понимание опасности часто спасает человека.

Не то ведь случается, что бесшабашная храбрость бывает сродни самой низкой трусости — ничего, кроме детского восхищения у полоротых новобранцев она не вызывает, пользы от нее нуль — храбрый дурак просто-напросто погибает, — и этот конец закономерен. Бесшабашные храбрецы также не нужны командиру, как и трясущиеся овечьи хвосты, норовящие при первом же выстреле сунуться головою в траву и замереть, — нужны люди, которые знают, что такое боль, и боятся ее, а боясь, умеют преодолевать эту боязнь, не теряют разума ни в какой, даже самой тяжелой, запутанной обстановке — такой солдат более всего люб командиру.

Князев не понимал и одновременно понимал, что с ним происходит, он полыхал, как красная роза, при упоминании имени Наджмсамы, лицо обдавало крутым жаром, в висках гулко билась кровь, уши закладывало, словно в горах на высоте, и он превращался в самого настоящего глухаря — крупную таежную птицу, — который, когда токует, глохнет и забывает про все на свете. Но Князев был солдатом, а солдату нельзя ничего забывать, и он, подсекаемый самим собою, неведомыми догадками, вскидывался, темнел лицом, в глазах появлялся сухой свет: действительно, чего это с ним?

Если у Наджмсамы не было дежурства, а у Князева выпадало свободное время, он обязательно шел к ней — поговорить, а может быть, и помолчать, посмотреть на нее, подсобить, коли понадобится его помощь. Иногда Матвеенков увязывался с ним. Но когда он увязывался, то у Князева возникало желание цыкнуть на него — все-таки он был старшим по званию, сержантом, — но Князев не мог этого сделать, почему-то робел, а Матвеенков — хитрый «мураш», он все понимал, что творится, на ус наматывал — словно бы сам боялся очутиться в подобном положении и только посмеивался, глядя на Князева.