Вдребезги

Спотыкаясь, он кинулся к узкому проему между домами, чтобы выбраться на шоссе. И в ту же секунду от одной из стен отделилась черная тень, и знакомый голос произнес негромко и ласково:

– Ну здравствуй, Беркант!

Вот оно – с поразительной четкостью вдруг понял он. Вот оно. Самое страшное.

Развернувшись на месте, Беркант опрометью бросился в другую сторону, туда, где сияли в лунном свете округлые очертания гор. Туда, где начиналась пустыня. И тут же услышал у себя за спиной хриплый рев мотоцикла.

Когда Беркант упал в первый раз, София поняла, что осталось недолго. Это, в общем-то, и так было понятно. Она отлично поработала над ним еще там, в Стамбуле. Здесь же одиночество, незнакомая местность, взвинченные нервы, ну и несколько последних ее сюрпризов (испорченный генератор, обеспечивший кромешную темноту в доме, отловленная тут же, в деревне, полудикая кошка, картонная коробочка с пауками, прикрепленная скотчем к изголовью кровати с обратной стороны) только довершили начатое.

В потусторонней зеленоватой дымке, которой представлялась окружающая действительность через окуляры прибора ночного видения, заметно было, как он постепенно слабеет, оступается, как подкашиваются его ноги. Бежать по ведущей сквозь барханы узенькой, полузасыпанной песком тропке нелегко. Было бы проще, если бы вечером прошел дождь, но дождя не было, наоборот, погода, на ее счастье, стояла засушливая. Она знала, что Беркант, измученный, доведенный до паники, находящийся на грани безумия – или давно уже шагнувший за эту грань, долго не продержится.

Она нарочно не развивала большую скорость, иначе погоня закончилась бы слишком быстро. Нет, пускай ее жертва побегает, побалансирует на грани ускользающей надежды, она же будет следовать за ним неотступно, дышать в затылок, чтобы он ни на секунду не останавливался.

Мотоцикл шел ровно, взрывая ночную тьму низким мягким рыком. Луну, еще недавно освещавшую лежащую впереди страшную голую пустыню, заволокло тучами. И весь мир для Софии сузился до размеров мелькавшей впереди хрупкой тонкой фигуры.

Кровь стучала в висках, в венах вскипал азарт волка, наконец вырвавшегося из клетки, спрыгнувшего с ее плеча, вышедшего на охоту, взявшего след добычи и ощутившего зов древнего природного инстинкта. Нагнать, повалить, вонзить клыки в трепещущее горло и вкусить сладкий вкус крови. Почувствовать, как жертва бьется под тобой и как вдруг обмякает, смиряется со своей участью и в последнюю секунду смотрит на тебя стекленеющими глазами, смотрит, словно признавая за тобой право забрать ее жизнь и добровольно, даже любовно отдавая себя тебе.

Он, Беркант, понял теперь, на кого осмелился скалиться. Понял, какого беспощадного хищника разозлил. Он знает, что пощады не будет, но все еще бежит, бежит, глупый. Оступаясь, прихрамывая, припадая то на одно, то на другое колено, бежит из последних сил, оттягивая сладкий миг полной капитуляции. Бедненький загнанный ягненочек, жертвенная овечка. Сдайся же, смирись, подставь свою тонкую содрогающуюся шею.

Каждый раз, когда Беркант падал, в груди у Софии словно что-то надрывалось, трескалось, мертвенным холодом разливалось внутри, но она, жадно вдыхая бьющий в лицо ветер, не желала обращать на это внимания. Снова гнала и гнала вперед, упиваясь азартом травли. И когда он наконец рухнул в последний раз, запутавшись ногой в комке сухих трав, что разносил по земле ветер, забился на песке, еще силясь подняться и уже не в состоянии это сделать, в груди у нее одновременно вспыхнул восторг победы и разверзлась черная дыра отчаяния.

Заглушив мотор, София спрыгнула с мотоцикла и медленно, не торопясь подошла к скорчившемуся на песке Берканту. Тронула носком ботинка его ногу, затем присела на корточки, откинула с головы прибор ночного видения и вгляделась в проступавшие из темноты черты. Она давно не видела его так близко, и вид лица его – осунувшегося, с ввалившимися щеками, с обметанными лихорадкой губами – отозвался болью внутри и в то же время вызвал всплеск мрачного удовлетворения.

– Как невежливо, – проговорила она, качая головой. – Я проделала такой путь, чтобы мы наконец встретились, а ты убегаешь. Как некрасиво, Беркант.

– София, – прохрипел тот, глядя на нее расширенными от ужаса глазами. – София, прошу тебя… Я не хотел, я не знал… Не убивай меня, умоляю.

– Это невозможно, дорогой мой, – оскалив зубы в улыбке, произнесла София. – У каждой пьесы должен быть свой финал, ты ведь сам знаешь. – С этими словами она выхватила из кармана куртки давно заготовленный тонкий трос и резким точным движением обвила его вокруг лодыжек Берканта. – Бывает зверь свиреп, но и ему знакома жалость. Нет жалости во мне, а значит, я не зверь [2] У. Шекспир «Ричард III» . Жаль, что мне приходится произносить эти слова за тебя. Думаю, ты был бы великолепен на сцене в роли Ричарда Третьего. Ты ведь именно о ней всю жизнь и мечтал, правда?