Вдребезги

Небо едва заметно посветлело, над горизонтом протянулась алая полоса, и София, с трудом разогнув усталую спину, отбросила в сторону истлевший окурок, поднялась на ноги, чтобы в последний раз копнуть лопатой песок, вытерла губы разбитой ладонью и, ощутив привкус крови, услышала вдруг, как чей-то слабый голос окликнул ее:

– Соня! Сонечка!

Она вздрогнула всем телом, дернулась, лопата выпала из ослабевших рук и с глухим стуком упала на песок.

Этот голос… Он звучал будто из-под земли, из прошлого, из глубин ее подсознания. Голос, который она десятилетиями мечтала услышать вновь…

София рухнула на колени, вся обратившись в слух, лихорадочно ища глазами точку, из которой доносился этот выворачивающий ее душу наизнанку голос, и вдруг увидела… Увидела там, в песке, почти засыпанное прахом любимое лицо Бориса.

Беркант понимал, что эта роль станет главной ролью его жизни. Не Ричард Третий, не какой-нибудь там еще вымышленный персонаж с его вымышленной трагедией. Нет, эта роль станет для него самой значительной. И – вероятнее всего – самой последней. Теперь все будет зависеть от того, насколько убедительно он сможет сыграть человека, которого никогда не видел, воссоздать образ которого может только по тому, что рассказал ему Карл, и отрывочным словам Софии.

Поначалу он пытался сопротивляться. Уже не в силах бежать, связанный, сброшенный в яму, все равно не мог смириться с участью, орал, срывая голос, извивался, пытаясь выбраться из пут. Но когда на ноги его посыпались первые горстки песка, им вдруг завладела апатия. Он как будто перестал чувствовать свое измученное тело, ни боль в мышцах, ни песчинки, саднящие содранную кожу, ни зудящее от крика горло больше не беспокоили его. Как будто бы смерть уже состоялась, он прожил и принял ее, и душа его теперь, отделенная от тела, от всей грязи и мерзости, что связана была с его физической жизнью, парила отдельно, не испытывая ни страха, ни злости, наполненная спокойной отрешенной мудростью.

София помешалась, теперь это было ему очевидно. В первые же мгновения, когда она застыла, возвышаясь над ним, и скинула с головы мотоциклетный шлем, он это понял. Обритая голова, заострившиеся скулы, провалившиеся глаза, истончившиеся губы, руки – такие жилистые, словно перевиты веревками. В ней не было больше ни капли той спокойной уверенности в себе, решительности, мирно дремлющей до поры до времени силы, что когда-то так зацепили его. Она теперь представляла собой сгусток нервной черной энергии, способной развивать молниеносную скорость, поражать точно в цель, уничтожать, но не останавливаться ни на минуту.

А еще он увидел, что она страдала. То ли по следам на лице – залегшим возле рта горьким складкам, обнесенным черным глазам, то ли это его новое странное состояние позволяло ему заглядывать к человеку прямо в душу. Она страдала, и виной тому был он. Да, Карл рассказал ему о том, что ей пришлось пережить в детстве, о гибели брата, о смерти матери, о том, какую травму все это нанесло ее рассудку, как десятилетиями нарывало внутри, ища выход. Но до встречи с ним она держалась, как-то научилась выживать, может быть, на одном инстинкте самосохранения. Впала в анабиоз, ничего не чувствуя, подстегивая себя лишь работой и адреналиновыми выплесками. Именно он стал триггером, разрушившим ее точки опоры, превратившим ее в это больное, несчастное, одержимое единственной дикой целью существо. Пускай он сделал это не намеренно, не планировал довести ее до безумия. Но именно его собственная жестокость, инфантильная эгоистичность, приносившая другим столько боли, но до определенного времени сходившая ему с рук, наконец нанесла кому-то такую рану, с последствиями которой он не смог справиться.

Сейчас, находясь прямо посреди всю жизнь мучившего его кошмара, чувствуя, как разверзшаяся земля засыпает его, чтобы похоронить заживо, Беркант, как ни странно, не перенесся мысленно в детство, не оказался вновь запертым в подвале отцовского дома, маленьким, одиноким, напуганным до оцепенения, отчаянно ждущим спасения. Нет, это странное состояние, опустившееся на него, вдруг нарисовало ему Софию – такой, какой она была двадцать лет назад. Угловатой девочкой-подростком, искренней, смелой, любящей. Он увидел перед собой ее открытое, юное, не обезображенное горем лицо, увидел ее сияющие глаза, смеющиеся губы, протянутые к нему руки. Увидел и самого себя – незнакомым русским мальчишкой, слегка робеющим в присутствии более бойкой сестры, но любящим ее до самозабвения, так, как самому ему в жизни никого любить не довелось. Ускользающее сознание нарисовало ему, как они с Софией бегут по огромному бесконечному полю, взявшись за руки. И воздух, тугой и свежий, пахнет весенними цветами, а из их сомкнутых рук рвется в небо, такое синее, что больно глазам, расписной воздушный змей, виляя своим разно-цветным хвостом. И София хохочет и велит ему крепче держать веревку, но он не выдерживает, разжимает пальцы, и потом оба они стоят, запрокинув головы, и смотрят, как змей уносится в бескрайнюю синеву, ярким росчерком мелькая в облаках.