Вдребезги

– Посмотри на меня, сестренка, – голос срывался, но он изо всех сил старался произнести эти слова твердо, как, по его представлению, мог бы сделать это ее брат. – Ты же знаешь меня, я слаб, нерешителен. Мне не справиться без тебя, София. Ты нужна мне! Ты очень мне нужна! Не делай этого, умоляю тебя. Пусть никто не любит тебя. Я, я люблю! Ты мне нужна, нужна!

Все так же двигаясь на четвереньках, Беркант подобрался к ней почти вплотную. Ему нужна была лишь секунда, одна секунда, когда София отвлечется от своей цели, ослабит контроль. И он выиграл ее. На лице ее отобразилось замешательство, глаза заморгали, и Беркант, вдруг резко, пружинисто вскочив на ноги, выбил из ее рук ружье. Грянул выстрел, эхом прокатившийся по бескрайней пустыне. С возвышавшегося чуть в стороне могучего древнего дерева, хрипло вскрикнув, сорвалась какая-то темная птица. Ружье отлетело в сторону, София же, сбитая с ног неожиданным толчком, ухватилась за Берканта, стараясь не потерять равновесие. Он, однако, удержать ее уже не смог, и они вместе рухнули на песок.

Беркант держал Софию в объятиях, чувствовал, как та, всхлипывая, прерывисто дышит ему в шею, и шептал, касаясь запекшимися губами колючего ежика на виске:

– Ты нужна мне. Ты мне нужна…

– Доктор Густавсон, вы представляете себе, что такое пустыня? – покосившись на него и дернув мясистым носом, спросил на плохом английским полицейский-марокканец.

– Спасибо, представляю. Не забывайте, что дом, о котором шла речь, принадлежит мне. Я жил здесь неделями, когда работал над своими научными трудами.

– И все же я сомневаюсь, что вы во время своих приездов уходили в пустыню достаточно глубоко, – хмыкнул полицейский. – Она огромна, доктор Густавсон, и однообразна. Ориентиров, способных помочь отличить один ее участок от другого, практически нет. Мы кружим здесь уже три часа, а можем прокружить несколько суток. И с тем же результатом.

Карл выглянул в окно мчащегося по песку джипа. Поиски они начали на рассвете, теперь же солнце уже стояло высоко над землей, раскаляя воздух, поднимая над рыжим песком душное марево. Бескрайний, безжизненный простор цвета охры, барханы, пологие горы. Лишь изредка покажется высохший корявый куст, высокое дерево или протянувшиеся на горизонте шатры бедуинского стойбища. Он и сам понимал, что найти Софию и Берканта здесь будет трудно. Что оба они могли уже потерять сознание от солнечного удара или обезвоживания.

– Они не могли отойти далеко от деревни, – тем не менее скупо возразил он полицейскому. – Нужно продолжать поиски, я чувствую, что скоро мы выйдем на них.

– А вы, я смотрю, – осклабился усач, – переживаете за эту парочку, прямо как за родных детей.

– Нет, – коротко качнул головой Карл. – Скорее как за живое доказательство наделанных мной врачебных ошибок. Профессиональная гордость требует, чтобы я исправил их, пока не поздно.

– Вот оно что, – присвистнул полицейский.

Джип, взрывая из-под колес фонтанчики песка, мчался дальше. Карл разглядел сквозь запыленное окно мелькнувший справа крохотный оазис – несколько высоких деревьев и даже небольшую лужицу воды между ними, и вдруг крикнул отрывисто водителю:

– Стой! Тормози!

– Что такое? – оглянулся на него полицейский.

– Вон там! – бросил Карл, указав пальцем в окно.

Под раскидистой парротией он, кажется, разглядел какое-то движение.

Джип, зафырчав, остановился. Вслед за ним заглушили моторы и еще две машины двигавшегося за ними кортежа – полицейский фургончик и «Скорая». Карл выпрыгнул на песок первым. Тут же поморщился от жары и набросил на голову выданный ему сердобольным полицейским белый платок. По осыпающемуся под ногами песку он двинулся вперед, прищурившись, всматривался в двоящееся перед глазами рыжее солнечное видение и, наконец, действительно разглядел внизу, под парротией, две странные, сплетенные фигуры.

– Сюда! – скомандовал он, обернувшись, и, убедившись, что помощь следует за ним, пошел дальше.

И лишь оказавшись в двадцати шагах, увидел. Они сидели в негустой тени дерева. Вернее, сидел Беркант – или то, что осталось от него. Карлу невероятным показалось, что человек, еще несколько дней назад представший перед ним находящимся на грани умопомешательства, но все же молодым, сильным, тридцатипятилетним, теперь напоминал глубокого старика. Совершенно седой, с трясущимися руками, с обожженным солнцем лицом, он бережно прижимал к себе распростертую на земле Софию, держа ее голову на коленях, баюкал, нашептывал что-то.