Владимир Минач - Избранное

В машине, которая чуть не сбила его, ехал начальник сельскохозяйственного отдела района. Он ездил инструктировать кооператив в горах, с которым не знали, что делать. Правда, он тоже ничего дельного не придумал, и это не давало ему покоя, он и теперь не мог отвлечься от мыслей — всякая половинчатость, всякое незаконченное дело человека в хорошем смысле слова педантичного, его глубоко удручали. Он злился на себя, устал — целый день на ногах — и был раздражен, ночью опять предстояло ехать в область на срочное совещание. Дома снова будет крик, упреки, дети, мол, растут, как деревья в лесу, и жизнь сразу ему опротивела. Он заметил посреди дороги человека и от страха зажмурился — а ну как собьют его — открыл глаза, когда только опасность миновала. Но что-то беспокоило его, он старался понять, что именно, и через несколько мгновений понял: у того человека в руках был какой-то сверток. Этот сверток ему что-то напоминал. Ну, конечно, это ребенок, закутанный в одеяло — такое же одеяло, как то, в каком провели свой первый год и они — он и его братья. Начальник спросил шофера:

— Что это было?

— Что? Тот тип? Какой-нибудь пьяница.

— Он что-то нес? Вы не обратили внимание?

— Ну и что? Может, и нес.

— Похоже, ребенка. Не обратили внимание? Завернутого в одеяльце.

— Ну и что, если ребенка? Это его дело.

— Может, ребенок болен, — нерешительно сказал начальник.

— Его дело, — грубо ответил шофер.

Шофер не любил начальника за то, что тот таскает его до полного изнеможения. А сейчас он сердит на него потому, что по субботам шофер обычно играет в карты, а начальник как назло задержал его, и пулька сорвалась. Начальник задумался. «Определенно это больной ребенок», — повторял он про себя. И вдруг его словно осенило, он даже хлопнул себя по лбу. Почти закричал:

— Да ведь тот человек бежал! Чего бы ему иначе бежать?

— Чепуха, — сказал шофер. — Приснилось вам.

— Не приснилось. Я точно знаю.

И просительным тоном произнес:

— Надо бы остановиться… И вернуться.

— И не подумаю.

Начальник хотел было настоять на своем, но он хорошо знал шофера, его не упросишь. Да у него и самого не было лишнего времени. Может, ему и впрямь все это показалось. Впереди уже сверкали, переливаясь, огни города. Он не мог задерживаться. Не было времени. Было бы роскошью думать о человеке, оставшемся на пустынной дороге. Надо еще заехать в секретариат. Договориться насчет завтрашнего совещания. Подготовить материалы. На минутку домой, взглянуть хотя бы на спящих детей. Нет, жизнь не знает никаких сантиментов, исключает их неумолимо. Никаких детских одеялец. Глупости. Может, все это ему только показалось. Да и шофер пробормотал:

— Из-за такой ерунды. И не подумаю.

И вдруг у шофера мелькнуло — может, все-таки надо было остановиться?

Лес шумел, из-за туч порой выглядывал месяц. Дорога темная — по обеим сторонам высокие ели. Тянет осенней сыростью от мха. Все знакомо и близко, все помогает шагать. Больше отец не останавливался. Теперь он поставил все на одну карту: на свои ноги, на легкие, на сильно бьющееся сердце. По мере того как сокращалось расстояние, уменьшался и страх. Может, на его счастье, малышка все-таки выдержит. Он уж и не надеялся ни на чью помощь. Он верил в свои силы и еще в какую-то смутную справедливость: девочка должна выдержать — ведь ее спасает тот, кто так сильно ее любит. Он не слышал ее, но чувствовал, что она еще жива. И верил — как только дойдет до города, до больницы, все будет в порядке: он беспредельно доверял врачам. Его родного брата спасли в той самой больнице: его покалечило, придавив деревом, он почти истек кровью, а это ведь куда хуже, чем какое-то детское воспаление легких. В детском отделении есть знакомый доктор, тот самый, что помог малышке появиться на свет. У него такие заботливые и добрые глаза. И не взял ничего, кроме бутылки сливовицы. Только бы добраться до города, до больницы, там все будет в порядке. Сколько еще? Ага, вот уже и Осадка, отсюда не больше пяти километров. Надо только прибавить шагу, не щадить ни ног, ни легких. За Осадкой его обогнал «Спартак». Отец помахал, уже не надеясь, лишь бы не упустить хоть малейшую возможность. Водитель притормозил, высунулся из окна, показал назад — в машине не было места.

За рулем сидел директор лесного хозяйства, молодой еще инженер. Машина была его собственная — взял в приданое за женой. Сзади сидели два элегантных сотрудника лесного хозяйства, между ними — барышня из канцелярии директора. Другая барышня, бухгалтер сектора эксплуатации, сидела впереди. Дело в том, что директорская жена уехала к родным, которых навещала регулярно. Они жили на другом конце Словакии, так что она будет отсутствовать самое малое дня три, и все хозяйство месяцами с радостным предвкушением ждало этих трех дней. Жена директора была тупа, сварлива и ревнива. Директор же, напротив, был человек сердечный, дружелюбный и компанейский. В машине стоял галдеж. Днем они пекли на углях форель, выпили немного водки и вина, и, когда ничего уже не осталось, двинулись в город. Они были веселы, как и положено людям, выпущенным на свободу. Девицу из канцелярии тискали, время от времени она взвизгивала. Бухгалтерша была серьезна: она смертельно влюблена в директора — смертельно, стало быть, безнадежно. А сейчас перед ней как будто блеснула надежда. Поэтому она сидела ни жива ни мертва, смотрела прямо перед собой, сжимая на коленях потные руки. Когда директор высунулся из окна и что-то прокричал, один из молодых людей спросил: