Владимир Минач - Избранное

— Это глубокий шок, — сказал врач. — Похоже на смерть.

Да, смерть. Сон, подобный смерти. Предсмертный сон.

— Вы будете… будете что-нибудь делать?

— Да, — ответил врач, — Сделаем все возможное. — Он посмотрел на часы, потом сказал:

— Вам бы надо пойти пройтись, товарищ майор. Ведь вы разумный человек. Пойдите к близким. У вас же есть кто-нибудь близкий.

— Да. Я не знаю.

Он посмотрел в глаза врачу собачьим, умоляющим взглядом. Нет, это были не неумолимые глаза. Все-таки они были добрыми и сочувствующими. Сделаем все, что можем. Да только, ох, всего-то мы не можем. Мы люди, а это значит, что мы не всесильны. У Геленки дрогнули веки. Вздох? Да, это был вздох. Она жива. Пока она жива, есть надежда. Он пальцами дотронулся до ее щеки. Щека была необыкновенно нежная.

— Пошли, — сказал врач.

В коридоре он еще раз посмотрел на часы:

— У вас есть телефон? Позвоните через два часа.

— Я лучше приду.

Он вышел и покачнулся. Нельзя — в форме нельзя идти шатаясь. А как можно переживать горе тем, кто в форме? В форме надо переживать горе мужественно. Интересно, кто выдумал эти глупые правила. Почему человеку не выть по-звериному, если он просто не может не выть? Сейчас бы мне на фронт. Да только нет сейчас никакого фронта. Да, тогда было легче. Умирать и смотреть, как умирают другие — это была будничная вещь. Раз ты солдат — терпи. Раз ты солдат — умирай. Так было и будет всегда. Тогда у нас еще не появились дети. Мы не знали, что это значит — посвятить себя кому-то. У нас была только любовь. И мы становились сентиментальны, когда наступали сумерки. Но мы не любили по-настоящему. Мы не жертвовали друг для друга — любовь была как бы частью снаряжения и обмундирования. Как ремень. Она существовала только для того, чтобы, кроме ненависти, что-то связывало нас.

Куда ему броситься? Что делать? У вас есть кто-нибудь близкий, спросил этот врач. Конечно, Каролко. Но это еще не человек. Это кто-то, кто только будет им. Сейчас ему совсем не хотелось быть с Каролко, наоборот, он даже почувствовал к нему неприязнь. Еще у него есть друзья. Фронтовые — с ними он встречается от случая к случаю, это уже как водится, выпьют, вспомнят про былое. Ограниченный круг воспоминаний, который не имеет ничего общего с теперешней жизнью. Пенсионеры в парке на солнышке. Есть у него приятели, которым он может рассказать анекдот или поменяться дежурством. Или поиграть в карты. Близкие они люди или нет? Мама, но она далеко. Она бы все поняла, она любит Геленку. С мамой он мог бы завыть как зверь, для нее он не стареющий майор, выплачься, сыночек. И еще есть она, эта, уж не знаю, как ее и назвать. Где она вообще может быть? В парикмахерской, у портнихи, в кафе? Или с каким-нибудь ухажером? Недавно пришла домой в грязных туфлях, хотя в городе грязи не было. Где ты была и тебе какое дело. Вот и весь разговор. Точка.

Он все шел и шел. Смеркалось. Ранняя осень, бабье лето. На тротуарах полно народу. Никто ничего не знает друг про друга. Никто никому не может помочь. Каждый одинок в этих людских джунглях. Он понял, что обошел огромный круг и возвращается к больнице. Так уж видно и должно быть. Морж-вахтер опять позвонил куда-то.

— Ее как раз повезли.

— Куда повезли?

— В операционную. Куда же еще, в операционную.

Он снова вышел. Куда идти? Где найти близкого человека? Да и зачем ему близкий человек, когда оперируют его девочку? Его девочка единственный близкий человек на всем белом свете. Единственный, который ему действительно дорог. Теперь он понимал это. Из темноты появилась чья-то фигура.

— Товарищ Шуян!

Кто это? А, помню. Учительница. Сухая старая дева. Неприятная внешне, такое впечатление, будто в ней что-то шуршит и скрипит.

— Я узнала, — сказала учительница. — Я пришла. — Остальные слова она проглотила.

— Да.

— Меня не пустили наверх.

— Да.

— Такая способная девочка. О, боже мой, — сказала учительница и заплакала.

Он повернулся и побежал от нее. Почему она оплакивает Геленку? Ведь Геленка еще не умерла. Его девочка еще жива. Ее как раз повезли в операционную. Пока она жива, есть надежда… Пока живем — надеемся. Пока есть надежда — мы живы. Надо доверять медицине. В последнее время медицина прекрасно развивается. Господи, что за глупость. Почему прекрасно? Он торопился, почти бежал. И вдруг заметил, что приближается к дому. Конечно, надо посмотреть, как там Каролко. Надо его накормить и уложить спать. Ведь жизнь не остановилась. Жизнь ни из-за кого не останавливается. Она проходит над нашими головами, над нашими мучениями. Домучиваемая до смерти.