Владимир Минач - Избранное

Каролко споткнулся, и он крепче ухватил его.

— Хочешь на руки?

— Нет, — сказал Каролко гордо. — Я не устал. — Хотя личико покраснело от напряжения. Глаза у него были большие и голубые-голубые.

— Конечно, — согласился отец. — Мы же мужчины.

— Я хочу быть таким же большим, как ты.

— Ничего, будешь.

— А когда я стану такой же большой?

— Вот съешь побольше каши!

— Не хочу кашу! Почему кашу?

— Это так говорится. А каша полезная.

— Я и в садике кашу не ем. Не хочу кашу! Каша не полезная.

— Ты у нас все знаешь.

— Не полезная, никогда не буду есть кашу. Никогда, никогда.

— Ну и не вырастешь.

— Нет, вырасту. И буду такой же большой, как ты. Еще больше. Как деревья.

— Опять ты споришь?

— А потом я буду солдатом. Когда вырасту.

— Ты же хотел быть машинистом?

— Да, но они всегда грязные. Им надо часто умываться. А я не хочу все время умываться. Поэтому я буду солдатом. Как ты. Генералом.

— Я не генерал.

— Нет, генерал. Я и в садике сказал, что ты генерал. И я буду самый главный генерал. И буду ходить с красным пистолетом.

— Ну, это другое дело, — сказал отец. — Красный пистолет — это дело.

Около них, завывая, проехала скорая. Каролко остановился и заткнул уши. Он так и стоял с заткнутыми ушами, даже после того, как машина проехала.

— Она уже проехала, — сказал ему отец. — Не бойся, генерал.

— Я не боюсь, — сказал Каролко. — Но она так визжала. Она что, больная, раз так визжит?

— Это скорая помощь, — сказал отец. — Она должна торопиться. Поэтому и гудит, чтобы все перед ней расступились.

— Почему, чтобы все перед ней расступились?

— Потому что она везет раненого.

— А кого ранили?

— Не знаю, сынок. Помолчи хоть минутку.

Раненый — это тот, из кого течет кровь. Дедушка размозжил себе колено, рубил дрова и размозжил колено. Он пришел с корзинкой за дровами, сколько ему тогда было — десять, двенадцать! А дедушка сидел на колоде, и из колена у него текла кровь. Отец перевязал ему ногу веревкой, чтобы тот не истек кровью. Потом колено обвязали разорванной наволочкой, и она сразу пропиталась кровью. С тех пор дедушка хромал. Жалко денег на докторов, сказал дед, я уж как-нибудь дохромаю до смерти. Какая неправдоподобно старая история. И он был ранен, сквозное ранение легких, чистое, безо всяких осложнений. Лежал в больнице, хорошие были времена. Потом больницу эвакуировали, а его отвезли к дедушке. Он лежал, как крот, в сене, а дедушка носил ему сигареты. Только не подожги себя, а то как свечка сгоришь. И это тоже было неправдоподобно давно. Ему тогда повезло, да, собственно, если задуматься, ему всегда здорово везло. До определенного момента, когда вдруг все пошло наперекосяк. Как будто зацепили его крючком и тащат на прицепе. Никогда он не станет генералом. До полковника и то разве что чудом дотянет. Вечный майор. Все меня обошли. Какие-то неопытные сопляки уже подполковники. А я все торчу на одном месте, как старый ненужный шкаф, все его обходят, пока он не перекочует к старьевщику. Кандидат в пенсионеры. А ведь ему нет и пятидесяти. Когда это случилось, как же его так согнули? Не припомнит он такого момента, да его, наверное, и не было. Просто все остановилось. Счастье его покинуло. Он не изменился — это времена изменились. А может, не счастье его покинуло, просто было нужно какое-то другое счастье. Ведь он старался, учился, не хотел отставать от младших, хотел двигаться вперед, но все происходило, как в плохом сне, он постоянно топтался на одном месте. А теперь еще и это, эта дурища может всем испортить жизнь.

Каролко спросил:

— Это еще далеко?

— Нет, рядом.

Каролко совсем выдохся. Он едва перебирал ногами. Щеки у него раскраснелись, а нижняя губа была опущена. Отец взял его на руки.

— Я бы еще мог идти сам, — сказал Каролко.

— Конечно, — ответил отец. — Ведь ты уже настоящий мужчина.

За шлагбаумом загудел поезд. Каролко вспомнил и спросил:

— Почему поезда не ходят ночью?

— Некоторые ходят.

— Нет, не ходят. Мы были на вокзале, а поезда не ходили.

— На каком вокзале?

— Ну, пап. На нашем. Когда я спал, мама меня одела. Я только чуть-чуть плакал. Но поезда не ходили. Мама сказала, что они будут ходить, но они не ходили. А Гелена сказала, что поезда ночью не ходят. Так ходят они или не ходят?

— Не знаю.

— Ты ничего не знаешь. Почему ты папа, раз ничего не знаешь?

Ну только этого не хватало, ненормальная баба, таскает их по ночам, как сука. Надо бы ей врезать за это, видно, мало я ей дал. Ну что делать с такой дурищей? И что ей за шлея под хвост попала, ведь не так плохо они жили, не то чтобы очень хорошо, как все, средне. Люди — не ангелы и должны уживаться друг с другом. Так уж водится. Конечно, и я не ангел, люблю выпить. И в карты поиграть. Да что мне еще в жизни остается? Высадили меня на какой-то безлюдной конечной станции, поезд мой ушел, вот так и сижу на одном месте, пью понемногу, да в карты играю. Но чтобы больше — никогда. Мы уже скоро десять лет как живем на одном месте, все время одинаково, ну не бог весть как хорошо, а все-таки терпимо. И вдруг — нате вам. Жить ей, видите ли, захотелось. Известно, чего женщина хочет, когда ей вдруг жить захочется. Шпильки, узкая юбка да крашеные волосы. Наверняка за всем этим какой-нибудь пижон кроется, за всеми этими разговорчиками — какой-нибудь пижон с газончиком. Вот выбью ей его из головы, и все будет в порядке. Любовь! Как будто на свете нет вещей поважнее. Как будто мы можем делать то, что нам хочется. Захочется тебе любви, давай, вперед, оглядывайся, вынюхивай вокруг, пока не вынюхаешь эту любовь, а потом повались в чужую постель. Поиск увенчался успехом. Все время вперед с поднятым песьим носом. С оттопыренным сучьим задом. Вот это да, вот это настоящая жизнь.