Владимир Минач - Избранное

— Это большой паровоз.

А Каролко:

— С мотором?

— Конечно.

Гела осталась стоять в коридоре, не зная, что делать. Двери открылись. В них стоял Каролко с глупым, улыбающимся лицом. А отец сказал:

— Добрый день, барышня.

Гела отступила к стене, чтобы они могли пройти.

— Смотрите-ка, — отметил он. — Ты что со мной не разговариваешь?

А Каролко сказал:

— Она плохая.

Он схватил ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Он был очень высокий и очень сильный. Когда она была еще маленькой, он носил ее на спине. И ходил с ней кататься на карусели. Когда она была еще маленькой. Тогда она любила его. Если бы она могла его любить. Гела чувствовала, как глаза у нее наполняются слезами. Она закусила губы. Нет, не будет она перед ним плакать. Пусть идет со своим Каролко.

— Ну, ладно, — сказал он и отпустил Гелин подбородок. Они ушли. Гела еще долго стояла в коридоре и отчетливо чувствовала обиду. Одна в целом доме. Они оставили ее одну. Никому она не нужна. Потом она тряхнула головой, не хотела быть грустной. Прошлась по всему дому, по всем комнатам, в спальне включила радио. Попробовала потанцевать. И вдруг остановилась, поднеся палец к губам. А ведь она на самом деле одна и никому не нужна. Наверно, так это и бывает в доме, где все разваливается. А может, все уже развалилось, только я не заметила. Так и буду здесь одна с утра до вечера и ночью, ой! Всю неделю. И еще дольше. Она вернулась в кухню. Еще раз перечитала записку. Какая же я глупая. Ведь мама вернется. Нужно только подождать до вечера. Прямо из дома она пошла в парикмахерскую. Она туда часто заглядывает. Ничего тут особенного нет. Не надо сразу пугаться.

Она села за уроки, с тайной мыслью: если она будет хорошая, то все будет хорошо. Все будет опять так же, как когда-то. Ей казалось, что эта ее мысль должна непременно осуществиться. Ведь если она будет очень хорошая, послушная и вежливая, только справедливо, если с ней ничего не случится. Это значит, что ничего не развалится. И он больше не будет кричать на маму и бить ее. Она взяла сумку, положила деньги в маленький кошелек — мама купила ей его, когда Гела начала сама ходить в магазин — как следует закрыла дверь и положила ключ в сумку. Вот и хорошо, что он пришел и забрал с собой Каролко, можно хотя бы одной пройтись по улице, не часто ей это удается, всегда за ней тащится этот глупый мешок Каролко. Геле хотелось попрыгать и поразмахивать сумкой, но она шла чинно, помня о слове, которое себе дала. Она даже поздоровалась с Краличкой. Потом пошла к Каткиному дому, можно зайти на минуточку, на покупки еще есть время. Но Гела подумала, что если она откажется от удовольствия, это будет еще одна ее заслуга. На лугу, за стройкой, ребята играли в футбол. Она постояла только минутку. Ох, эти мальчишки — целыми днями играют, никакой пользы от них. Она чувствовала себя выше и взрослее. Ничего они о жизни не знают, им бы только играть. Наверняка никогда не чувствовали себя несчастными. На остановке стоял автобус. Он вот-вот должен был тронуться. Еще успею, подумала Гела. Она обошла автобус, сделала еще один шаг и в последний момент увидела, как на нее что-то надвигается. Она не успела даже вскрикнуть. Только подумала: ой, мамочка, папочка. И все сжимала в руке сумку, как будто от этого все зависело.

Шофер грузовика сразу затормозил.

Когда Геленку вытащили из-под машины, она все еще держала сумку в руке.

Он нес под мышкой коробку, в коробке был паровозик. Каролко поднимался на цыпочки и шел гордый, потому что рядом был отец. А тот чувствовал в руке маленькую ручку Каролко, тоненькую и такую нежную. Он опустил глаза: белые волосики были шелковистее шелка. У него сжалось сердце — что с ними будет? Что будет с Каролко, с ним? Нет, с Каролко ничего не должно случиться. Ничего, или он разнесет весь свет. Он покорится, если нужно будет покориться, простит ей все, если нужно будет прощать — но только с Каролко ничего не должно произойти. Конечно, с Геленкой тоже. Правда, Гела уже большая, совсем барышня. Вот поднимет якорь, уедет, и никто ей не будет нужен. Гелена самостоятельная, умная, за нее нечего опасаться. Даже если бы они развелись, она бы, наверно, не мучалась, не любит она его в последнее время. Конечно, есть на то причины, вот и последний раз, не надо было так срываться. Да разве сдержишься с этой дурищей, ишь, курву из себя изображает. В ее-то годы. Ей скоро сорок, да, точно, они поженились летом, восемнадцать лет назад, как раз перед восстанием. А какая была милая девушка, робкая и — красивая. И вот через восемнадцать лет вздумалось потаскушку из себя строить. Я до сих пор не жила, я сейчас хочу жить. Знаю я, что это значит, когда женщина хочет жить. Ты испортил мне жизнь. Все растащил, меня пустил по миру. Еще что скажешь? Еще: любви я с тобой не испробовала. Любви! Не испробовала — как будто это валерианка! Как будто любовь можно вызвать нажатием кнопки, нажмешь — и весь дом наполнится любовью. Как будто любовь можно пустить, как воду из крана. Или она есть, или нет ее. Что мне делать, если ее нет? Кровью, что ли, харкать? Все равно не поможет. В таких случаях ничего не помогает. В наше время можно спокойно и без любви жить, прилично и спокойно, нечего выдумывать бог знает что. Дуреха, выдумала себе что-то и все вокруг себя рушит как сумасшедшая.