Владимир Минач - Избранное

Отец не мог больше смотреть на эти мучения. Оделся, запеленал девочку, закутал в серое одеяло. Дед спросил: «Куда это ты на ночь глядя?» — «Ничего, — ответил он. — Может, повезет, кто-нибудь подбросит. Что же, так вот и смотреть, как дитя умирает? Проклятая жизнь», — сказал он громче и сплюнул. Мать и бабка стояли перед домом, он слышал их причитания и плач до тех пор, пока не сбежал в долину. Идти было легко. Девочка почти ничего не весила. И он привык к быстрой ходьбе, и дорогу эту дважды на дню проделывал, к автобусу и обратно… Он знал здесь каждый ухаб, каждый камешек, шел уверенно, несмотря на сгустившуюся тьму. Каждые сто метров останавливался, осторожно приподнимал уголок одеяла, прислушивался: еще дышит. И чтобы легче шагалось, ругался не переставая. Проклинал себя за глупость — зачем пять лет назад польстился на имущество, совсем ему не нужное… Зачем поставил на том проклятом лазе [8] Лаз — горный хутор, выселки. новый дом, сколько все наломались! Проклинал жену, темную бабу, даже градусника не завела, ни в чем не смыслит… Но ругался он так только для виду, а в душе его рос страх за малютку — очень он ее любил; она родилась после пяти лет супружества, когда они уже не очень-то и надеялись. Вот так же нес он новорожденную дочку (заставил жену рожать в городе, в родильном доме), тогда он был немного навеселе, и радостно шагалось ему на лаз, в новый дом.

Наконец-то шоссе. У автобусной будки он остановился, по многолетней привычке ноги остановились сами. Раскутал малышку, приподнял, чтоб ей легче дышалось, приложил ухо к грудке — в ней пищало, как пищат выпавшие весной из гнезда птенцы. Только бы повезло, вздохнул он и пустился дальше — на большом протяжении шоссе здесь шло под гору. Он почти бежал — и страх его подхлестывал, и дорога шла под уклон. Проехала машина, встречная, ему и в голову не пришло, что можно попросить шофера повернуть. Но километра через два сзади послышался рокот мотора. Он сошел на обочину, но так, чтобы его увидели в свете фар: одной рукой прижимая к себе дочку, неловко взмахнул другой — не умел он машины останавливать. Это был грузовик, он мчался под гору и потому казался огромным; грузовик просвистел, прогромыхал мимо, оставив после себя вонь выхлопных газов. Отец хотел было выругаться, да подумал: «Может, не заметили меня, сам виноват. Надо остановиться поближе».

Его, конечно, заметили. И шофер, и пассажир. Они переглянулись и тут же поняли друг друга — шофер даже не притормозил. Они понимали друг друга с одного взгляда: старые приятели, кумовья. Кум-пассажир строил себе дом и раздобыл «левое» строительное железо, а кум-шофер вез теперь это «левое» железо под покровом темноты. Шофер разглядел только взмахнувшую руку и шляпу, какие носят хуторяне с лазов — конечно, надо бы остановиться, он бы и остановился, если б не особые обстоятельства, ведь в таких делах лишние свидетели ни к чему. Ибо черт не дремлет, а у них на базе за «левые» ездки шкуру спускают. Здорово бы ему всыпали! Да и ничего серьезного тут, конечно, не было, просто подвыпивший хуторянин опоздал на автобус, ноги его не держат, вот и просится подвезти. Ну что тут может быть серьезного? Стало быть, все в порядке, а если в душе и застряла маленькая колючка укора, то и она вскоре исчезла — надо было внимательно следить за дорогой, приближался поворот. Кум-пассажир яснее разглядел машущего человека — тот стоял с его стороны. Разглядел и то, что человек держал в руках какой-то сверток, и в свете фар ему даже почудилось, будто лицо человека было искажено страданием. Но он тут же сказал себе, что это просто обман зрения — как можно на такой скорости, когда свет фар лишь скользнул по лицу, разобрать его выражение? Впрочем, он не стал бы останавливаться, даже если бы человек лежал поперек дороги. Кум-пассажир решился на такое дело впервые, и вот уже целый час, погрузив железо, трясся от страха — скорей бы домой, скорей, скорей разгрузиться и кончить дело. И когда, переглянувшись с кумом, увидел, что их мысли совпадают — облегченно вздохнул. И больше не вспоминал о человеке на дороге. Забыл о нем думать, ему даже не надо было принуждать себя: так был полон собственным страхом.

«Анечка… Радость моя единственная…» — бормотал отец, сам не понимая, что говорит. Ему показалось, что девочка уже не дышит, он встряхнул ее и только после этого услышал тоненький, жалобный писк. Господи, скорей, скорей… Быть может, она все-таки выдержит, даже если ему не повезет и никто их не подбросит… Надо только идти быстрее. Ага, вот и школа. Может, постучать? У пана учителя есть мотоцикл. Но в окнах темно, наверное, ушли в город, конечно, ведь нынче суббота, а по субботам они ходят в кино. «Черт бы ее побрал — такую жизнь! — выругался отец. — Уж коли беда, так со всех сторон… Учитель бы помог, он человек хороший, я знаю, вместе работали в Национальном комитете. Сколько же еще осталось? Километров восемь… Если бегом — буду через час, только бы продержалась моя маленькая, радость моя». Он пустился бегом. В ушах у него шумело, почудился шум мотора, но дорога была пустынна. Он про-бежал уже километра два, когда из-за поворота вдруг вынеслась машина. Он бежал по середине шоссе, инстинктивно отскочил к обочине и тотчас поднял руку. Скрипнули тормоза, машина замедлила ход — блеснула надежда, но машина снова прибавила скорость. «Господи, — подумал отец, — опять я не то сделал, меня не поняли… Что же теперь?» И не зная, что можно сделать еще, снова бросился бежать.