Хилари Мантел - Перемена климата

Объясни, пожалуйста, моим матери и отцу, а также Эмме, что тут, по нашему мнению, произошло. То есть прошу тебя объяснить им, что Мэтью, скорее всего, похитили отнюдь не ради выкупа. На письме объяснение прозвучит не так убедительно. Кроме того, людям в Англии сложно поверить в то, что такие преступления вообще возможны. Я бы сам, пожалуй, не поверил, но, когда мы еще жили в Элиме, доктор Коос рассказал мне однажды о так называемых медицинских убийствах. Потому, когда я спросил полицейских, зачем кому-то понадобилось похищать моего сына, их ответ меня не удивил, и я им поверил. Не знаю точно, сколько детей здесь похищают в течение года и продают местным колдунам. Порой дети — те, что постарше, — просто теряются в буше. Об исчезновениях не сообщают, поскольку сообщать, по сути, некому. Пропавшие дети не возвращаются. Быть может, их съедают дикие животные, или они умирают от голода. Все возможно, разумеется.

Анна верит, что Мэтью может быть жив; верит и боится. Говорит: «Если он погиб, значит, больше не страдает». Но она не уверена. Думаю, за весь минувший срок не случалось и мгновения, когда мы с нею были бы хоть в чем-то уверены.

Конечно, присутствует надежда, что полиция, рано или поздно, найдет и арестует этих людей. Мы ведь можем опознать Фелисию и Энока, хотя насчет того человека, который пырнул меня ножом, я слегка колеблюсь. Если их поймают, они, может статься, расскажут, что сделали с Мэтью, но у меня имеются все основания в этом сомневаться. Когда подобные дела доходят до суда, все свидетели словно растворяются в нетях. Местные чересчур боятся колдунов, так мне объяснили. Если преступников все же поймают, то, вероятнее всего, повесят. На это мне, сам понимаешь, наплевать. Их участь оставляет меня равнодушным. Я лишь хочу, чтобы они заговорили, чтобы мы могли узнать наверняка, жив наш маленький мальчик или мертв, и могли его достойно оплакать. Непросто скорбеть, когда нет тела, которое можно похоронить. Стараюсь представить, сколько людей произносили эту фразу на протяжении истории человечества. Однако у большинства из них, как ни крути, теплилась надежда. Увы, мы, полагаю, должны признать, что никаких похорон никогда не будет. Насколько мне известно, полиции ни разу не удалось обнаружить останки, подлежащие опознанию. Один человек сказал: «Иногда мы находим следы». Я уточнил, что он имеет в виду, и он ответил: «Ну, разные… субстанции… в кувшинах и бутылках».

Почему пощадили Кит? Очевидно, что им требовался мальчик. Они могли бы забрать и убить ее, но, думаю, за это им никто денег не обещал. Странное, на мой взгляд, проявление милосердия — бросить малютку в канаву в разгар тропической грозы. Кит могла бы утонуть в той канаве, могла умереть от переохлаждения прежде, чем мы ее нашли, могла бы угодить в зубы дикому животному. Мне кажется, что небеса судили ей жизнь, а ее брата обрекли на смерть. Сам же я обречен размышлять, так это или нет, до конца своих дней. И не уверен, что грядущие годы подскажут мне правильный ответ. Как по-твоему?

Кит — крепкий ребенок. Теперь она много плачет — наверное, тоскует по брату, — но еще слишком мала, чтобы мы могли что-то ей объяснить. Это можно счесть своего рода благословением — видишь, дядя, я отчаянно ищу хотя бы намеки на благословение. Она никогда толком не вспомнит, что с нею произошло. Мы, естественно, не собираемся ей рассказывать. Ибо, Господь свидетель, с чего нам начать? Прошу, умоляю, постарайся втолковать это моим родителям и Эмме: когда Кит станет старше, ее следует всячески оберегать от этой жуткой правды. Если она узнает, что именно тут случилось, ее жизнь будет растоптана.

Хотелось бы мне никогда не покидать Англию. Как-то не верится, что добро, которое мы, как считается, несем Африке, может компенсировать хотя бы сотую долю наших с Анной страданий — и тех мук, что еще ждут впереди. Кажется поистине невозможным, чтобы мы с моей женой зажили, что называется, обычной жизнью, чтобы к нам вернулось повседневное, обыденное, нормальное, безопасное.

Не советуй мне молиться, ибо я не верю, что молитвы способны хоть чем-то нам помочь. Не перестаю спрашивать себя, о чем я, собственно, молился ранее. До сих пор я смотрел на мир и не видел нигде никаких признаков Божественного промысла и блага, однако верил в оное, поскольку полагал такую веру конструктивной. Думал, что не верить — значит торить дорогу хаосу. Думал, что в мире существует порядок, что имеется некое поступательное развитие, некий смысл и цель. Но где этот смысл сейчас? Мы пробовали обвинять себя самих, но не слишком в этом преуспели; наши обвинения неубедительны. Если бы я разобрался с этим типом Эноком раньше, если бы Анна его не оскорбила… если бы я не открыл дверь… Признаю, что многократно делал выбор и ошибался, но меня все чаще посещает мысль, что наши жизни разрушила зловещая случайность. Я не наблюдаю никакого смысла, никакого умысла, никакой причины того, почему все сложилось именно так.