Хилари Мантел - Перемена климата

«Я выбираю добро, — думал Ральф. — Иного от меня не требуется».

Гроза разразилась вечером, около девяти. Ральф с Анной разожгли очаг в комнате близнецов и оставили детей, посапывавших в кроватках, под присмотром Фелисии. Теперь близнецы просыпались по ночам куда реже, и Анна с удовольствием приходила к ним, если они начинали звать маму, поэтому няня обычно ночевала в собственной хижине. Но дождь лил как из ведра, не думал прекращаться, холодный, как замороженный металл, его струи вонзались в землю металлическими прутьями. Сидя на корточках перед очагом, Фелисия демонстративно терла плечи, намекая, что не прочь остаться под хозяйской крышей; постель — две объемистые подушки и клетчатое одеяло — выглядела куда привлекательнее прогулки по ветру и дождю.

Ветер завывал, дождь барабанил по окнам, шум стоял такой, что приходилось кричать, чтобы собеседник тебя услышал; по крыше грохотали металлические капли. Анна встала у окна, наблюдая, как вспышки молний выхватывают из мрака сад и смоковницу, несчастную, искалеченную смоковницу, печальное свидетельство злоумышлений Энока. Молнии освещали кривобокую изгородь вдоль территории миссии и времянки гостей — освещали как никогда прежде, ибо в этих времянках проживали люди, у которых не было средств даже на свечи. Должно быть, гостей заливало бурой, грязной водой, ветер норовил сорвать крыши, дождь тушил костры, и все промокало насквозь — картонные стены, нехитрый скарб, одеяла и воскресные наряды. Завтра, думала Анна, придется все сушить. Сегодня бесполезно и пытаться, при таком-то проливном дожде. Она поежилась. Ральф сунул ей в руку бокал, до половины налитый кейптаунским бренди. Она пригубила, продолжая смотреть в окно, а за ее спиной шипела и плевалась искрами парафиновая лампа. Крепкий напиток позволил согреться.

— Принеси Потлача, — попросила она Ральфа. — Совсем ведь промокнет. Положим его у огня, пусть лежит. Знаю, он не любит находиться в доме, но у огня так хорошо. И потом, если ветер сменит направление, крыльцо может затопить.

Ральф спустился вниз с фонариком в руке, прошел темным коридором. Гроза не унималась: ветер завывал по-прежнему, дождь выбивал дробь по крыше, по окнам и стенам. Заслышав шаги, пес приподнял голову и заскулил. Ральф цокнул языком.

— Сюда, Потлач.

Пес попытался встать. Лапы разъехались по лакированным доскам, да и усилие оказалось для него чрезмерным: он рухнул обратно, жалко завалился набок. Ральф присел на корточки, положил фонарь, подхватил пса на руки. Собачьи лапы беспомощно торчали в разные стороны. Потлач издал горловой звук, то ли обрадованный, то ли раздраженный.

В коридоре без фонаря было темно, и Ральф двигался на ощупь, касаясь стены плечом. Так он направился в гостиную, к Анне, что стояла у огня с бокалом в руке. Потлач задрыгал лапами, словно выражая желание идти самостоятельно, и потому у кухни Ральф осторожно опустил пса на пол. Тот слабо махнул хвостом и проковылял под стол.

— Идем к огню, — позвал Ральф. — Слышишь, Потлач? Идем же!

В заднюю дверь поскреблись, и послышался негромкий возглас. Тоненький женский голосок взмолился: «Баас, пустите нас». Ральф подумал, что это гости, обездоленные люди из времянок, охваченные паникой — их дома сдувает и смывает, им нужно укрытие. Правда, мелькнула мысли: твою собаку сегодня пытались отравить. Местный житель затаил на тебя злобу, в доме небезопасно. Однако голосок принялся молить дальше: «Баас, мы тонем, нам страшно, пожалуйста, впустите нас».

Потому, не тратя время на дальнейшие раздумья, Ральф сделал выбор: повернул ключ в замке, отступил на шаг и отодвинул дверной засов. Едва он толкнул тяжелую, крепкую заднюю дверь, как ощутил, что та движется быстрее обычного, словно ее тянули снаружи. Ничуть не удивился, увидев перед собой бесстрастное, гладкое лицо Энока. Африканец сунул руку под пиджак. С тем же спокойствием, с каким в магазине достают кошелек — с каким собираются рассчитаться за покупки у бакалейщика, — Энок извлек из-под пиджака острый даже на вид тесак.

В тот же миг Ральф выбил оружие из его руки. У него было время подумать, и он сообразил, что физическая сила дает ему преимущество: недаром он столько лет пил жирное молоко, питался постной говядиной и протеинами, от которых растут мышцы; от его удара этот чернокожий бедолага, чей пиджак расползался по швам, сполз по стене, едва успев заслонить руками лицо.

Ральф вогнал кулак в челюсть африканца. Ощутил сопротивление костей и зубов, почувствовал боль в ладони; стискивая пальцы на горле Энока, он ощущал, как напрягаются жилы, как дрожат мышцы, как похрустывают кости. Он сорвал с противника не только пиджак, но и знакомую старую, пропотевшую до последней нитки рубаху, и прижал к стене эту беспомощную, безволосую груду человеческой плоти, колотя изо всех сил по груди, над сердцем, будто желая, чтобы то остановилось, добавляя собственный ритм — бам! бам! — к барабанной дроби дождя. Он был готов убивать, хотел, чтобы Энок зашатался, согнулся, упал, повалился на пол; тогда его ноги доделают все остальное. Обуянный жаждой крови, охваченный яростью, он увидел, как нога в башмаке крушит хрупкий человеческий череп, как дробятся кости, разлетаются зубы. Удар, другой, третий — с неумолимостью автомата; удар за ударом, пока враг не сдохнет.