Иван Алексеев - Лебединое озеро

Отвечать в этой эйфории было легко и слов для этого требовалось очень немного.

«Здравствуйте, Михаил Борисович!

Письмо получил. Ваши замечания очень интересны, как и все, что Вы пишите. Хочу признаться, что с удовольствием прочитал две Ваши журнальные статьи и пытаюсь осилить диссертацию.

С уважением, Петр Петрович Иванов».

Теперь и Бухман, и Иванов знали, что услышаны и поняты друг другом. И это знание казалось им само собой разумеющимся. Потому что понять человеку человека при желании совсем не сложно.

Жалоба Галеева в институт таки пришла. Как и обещал Саше Борцову прошлой осенью умудрённый жизнью Неведов — профессор, доктор наук и прочая, прочая, прочая.

Осенью Неведов передал Борцову и велел сохранить копию кляузы Галеева в Академию наук. Сказал, что ответ пока готовить не надо. Надо подождать, когда подобную бумажку «спустят по команде». В том, что новая бумага от Галеева будет и её им «спустят», Неведов не сомневался. «Такие на полпути сами не останавливаются», — сказал Неведов про жалобщика. Вероятно, профессор почувствовал в татарине родственную себе душу, а Борцов сразу этого не понял, доходил постепенно, как до всего, до чего доходил собственным умом.

Разные скорость и степень реакции на внешние обстоятельства определяли разницу служебного положения Неведова и Борцова. Стремительность и напор Неведова были для общества предпочтительнее нерешительности Борцова, по какой причине Неведов стоял выше и мог требовать и руководить, а Борцов должен был слушаться и исполнять.

Случалось, что самоуверенность Неведова оборачивалась «косяками», которые приходилось выправлять другим. Медлительный Борцов уклонялся от этого хуже прочих сотрудников, бойких и хитрых, и за долгие годы работы почти свыкся с необходимостью подчищать за Неведовым всякие глупости. Неблагодарную эту функцию он исполнял спокойно и без лишних разглагольствований, не обращая видимого внимания на насмешки за спиной. Хотя внутри исполнительного клерка было не всё так просто. По молодости в его груди бушевали обиды на несправедливость уготованного ему в жизни места и общественного устройства вообще, но на люди они никогда не выносились. Пришедшая с возрастом самоирония помогла Саше примириться с миром, в котором он ничего не мог изменить. После сорока пяти Сашины обиды на несправедливость поутихли, утеряли былую сочность, а если и всплывали по случайному поводу, то даже не сами обиды, а их бледные отражения, окрашенные ироничными до гротеска тонами, которые больше забавляли, удивляли и тешили самолюбие, чем напрягали.

История с «кусачим» Галеевым, на книжку которого Неведов дал отрицательную рецензию, доставила Борцову все перечисленные ощущения.

В письме академикам Галеев представил Неведова обманщиком и непрофессионалом. « Выяснилось, что Неведов взялся за чужое дело, т.к. не является специалистом по антенно-фидерным устройствам, не владеет азами Патентного права РФ и логическими правилами доказательств. Эксперт ограничивается тезисами, вместо аргументов приводит рассуждения и амбиции несведущего специалиста. »

А в приложении к письму Галеев пошёл дальше. Выполнив поабзацный анализ полученной рецензии, он не смог удержаться от оскорблений: « Рецензент на уровне менталитета преподавателя техникума сделал рецензию введения и 1-ой главы книги. В 14-ти абзацах рецензии из 17-ти он высветил свою дремучесть в вопросах проектирования измерительных полигонов. В силу не профессиональности Неведов не смог уяснить содержания книги, поэтому не составил рецензию на основное содержание. Рецензия настолько невежественна, что автор ставит вопрос о несоответствии Неведова его ученым степеням и званиям .»

Чему удивлялся и что тешило самолюбие Борцова? — Правильным по сути выводам о Неведове.

Но как Галеев к ним пришёл, если знал Неведова только с чужих слов и по телефонным переговорам, а доводов рецензии не понял, дав поспешные и неудовлетворительные опровержения?