Иван Алексеев - Лебединое озеро

В перерывах между наблюдениями за затмением Иванов смотрел на людей вокруг, на реку с подтаявшими у берегов ледяными полями, на редких уток, радующихся открытой воде. Утки, между прочим, казались ему после солнечных просмотров синими. Только изредка, когда они поворачивались к нему носом или хвостом, синий цвет возвращался в изумрудно-перламутровый окрас голов селезней. Подстроившись же против течения и ветра, боком к Иванову, утки опять становились для него сплошь синими птицами, — в цвет неба около солнца через прищуренный взгляд. Такими он уток раньше не видел: одна, две и три синие птицы, одни селезни, — плавали в прибрежной полосе и в промоинах на середине реки.

Набережная заканчивалась причалами с широкой и пыльной асфальтовой площадкой.

На площадке стояли две малолитражки с поднятыми задними дверями.

Ближним был «Гетц». Сзади него трое двадцатилетних парней с деловым видом крутились возле стоявшего на асфальте кальяна, по очереди присасываясь к трубочке.

В дальнем углу площадки, над «Судзуки», механическим шмелем гудел самодельный летательный аппарат, поднимаемый пятью вертолетными винтами, расположенными по углам крестообразного фюзеляжа и в центре. Внизу к аппарату клейкой лентой был примотан похожий на кирпич аккумулятор, а еще ниже, над узкими посадочными трубками-салазками, закреплена крупная камера, ориентированная на светило.

Беспилотником с радиопульта управлял здоровый шустрый толстяк с розовыми щеками и темно-русыми кудрями, в камуфляже и военных берцах. Ему помогала брюнетка — в черной куртке ниже колен, худая и маленькая, особенно тонкая на фоне своего парня.

Похоже, Иванов видел пробные полеты самоделки. Она несколько минут висела в воздухе, на высоте 50-ти метров, поворачиваясь объективом камеры в сторону солнца, потом снижалась на подставленные под салазки руки толстяка, уже с вертолетом в руках возбужденно кричащего управлявшей пультом девушке: «До конца тяни рычаг, до конца вниз!»

Девушка с парнем были в круге почти постоянного внимания. К ним доходили зеваки, полеты их аппарата и сам аппарат в руках парня и на асфальте фотографировали, отчего парень был немного взвинчен. Его девушка скромничала, спокойно выполняла команды, не обижаясь на крик, и говорила так тихо, что ее слов слышно не было.

Поставив вертолет на асфальт, парень забирал у нее пульт, снова запускал двигатели, разом поднимавшие облако пыли радиусом в десяток метров, которая медленно оседала, кружась, по мере поднятия вертолета на высоту.

Двинувшись обратно, Иванов опять осмотрел ребят возле кальяна. Обычные на вид, они были явно не отсюда: налаживали свой блестящий сосуд, чего-то сливали и переливали, толкли, шуршали в багажнике машины — другие люди, солнечное затмение и полеты самоделки им были неинтересны.

Пока Иванов ротозейничал, небесное представление покатилось к финишу: левый рог у солнца уже почти пропал и только десять или немногим больше минут осталось луне хоть на какую-то экранировку.

— Тоже гуляете, Петр Петрович? — неподалеку от моста через реку ему встретился добродушный Леша Горевой в компании со своим ровесником из соседнего отдела и недавно устроившейся в институт и замелькавшей последние дни на их этаже молодой веснушчатой дамой в красном пальто и с огненно-рыжими крашеными кудряшками непокрытых волос, падающих почти до плеч.

Почти сразу после Леши с друзьями рядом остановилась курносая девушка на велосипеде, в вязаной шапочке с помпоном.

— Видели затмение? — дружелюбно спросила она Иванова, как знакомого. Пока он думал, что отвечать и надо ли, посмотрела на солнце сквозь коричневую пленку и покатила дальше.

Петр Петрович посмотрел в удаляющуюся спину беспечной молодости с грустью и сомнением в пользе проживаемой им жизни.

В его голове солнце и луна, жгущий глаза прямой свет и мягкий отраженный завязались с обрывками мыслей о недостижимом напрямую абсолютном знании, которое может сжечь, и знании посильном, отраженном людьми. Среди многих посильно отражающих светлячков он видел ярких, уверенных в себе, и видел не очень уверенных, вроде Бухмана и себя, всю жизнь сверяющих направление на истинный источник.

Иванов загадал, где сейчас мог быть Бухман.

Вряд ли он был среди зевак. Если и гулял, то на другом, северном и гордом старинными каменными домами берегу реки. Его отстраненность была очевидна Иванову на подсознательном уровне, несмотря на все призывы профессора к неминуемому единению как закону жизни. И также бессознательно ноги сами подняли его на мост и повели по нему на другой берег, как будто на встречу.