Иван Алексеев - Лебединое озеро

«Если Бог-Творец есть, он один. Истина одна. Поэтому тем, кто исповедует ненависть и неприятие вместо любви и терпимости следовало бы взглянуть на природу, где полярность протонов и электронов, частиц и античастиц, тепла и холода, мужского и женского начал не мешает, а наоборот, способствует образованию новых стабильных сущностей за счет взаимодействия друг с другом. Если бы между протоном и электроном отсутствовало электромагнитное притяжение, то не было бы устойчивого атома, а, следовательно, и нас.

Эту нить взаимных притяжений сущностей можно продлить выше, вплоть до человеческого духа и общественных отношений. Именно взаимодействие является организующим началом мира, основой его существования. Противостояние — противоестественно».

***

«Противостояние — противоестественно, — повторил Иванов, обращаясь к Бухману. — А ведь даже не сообщил, получил мой ответ или нет? Не хочет общаться, не хочет».

Отдел засобирался на обед. Замедляя и приглушая силу дум о притяжении и противостоянии, стал одеваться и Иванов. Сегодня народу обещали частичное солнечное затмение. Его пик приходился на удобное время — середину обеденного перерыва. Пропускать такое событие было грешно.

Иванов пошел на набережную — самый лучший вид на солнце в зените был оттуда.

Для буднего дня на набережной было непривычно людно. Скамейки даже на аллее в сквере были заняты. Людские ручейки текли и по скверу, и вдоль высокого берег, а отдельные активные особи сновали туда-сюда меж стволами-обрубками безобразно подстриженных деревьев.

На голом газоне у спускающейся к реке лестнице стояла на треногах обращенная в сторону солнца солидная оптическая аппаратура — камера с пузатым объективом и телескоп. Рядом с ее, судя по всему, хозяином — молодым человеком с редкой рыжей бородкой и перекинутым через шею длинным цветным шарфом с кистями, крутились три молоденькие женщины, схожие ростом, худобой, макияжем и одеждой — короткими до пояса курточками и узкими брюками, вызывающе обтягивающими ноги, стройные и не очень. Иногда к этой компании подходили мужчины в начищенных блестящих туфлях, кивали девушкам, обнимались или здоровались за руку с рыжебородым, смотрели в его приборы, болтали, посмеиваясь, или курили.

Сколько-то постояв вблизи эстетов, Иванов встроился в общий людской поток, текущий основным прогулочным маршрутом вдоль клином спускающихся к воде бетонных плит.

Здесь было много молодежи. Иванов встречал, конечно, и местных старожилов: деда с застывшим выражением лица, негнущейся спиной и палкой, постукивающей железом; другого деда, улыбчивого, опирающегося с левого бока на палку, с правого — на костыль с удлинением под локоть, немного скособоченного и, несмотря на это, удивительно быстро перебирающего ногами; пожилую семейную пару, вышагивающую под ручку; компанию из пяти-шести молодящихся бабушек и некоторых других примелькавшихся стариков, — но незнакомых и молодых лиц все равно было значительно больше. Оснащенные современной техникой школьники и студенты, молодой служивый и рабочий люд, — и особенно, женская его половина, — фотографировались и фотографировали все подряд, не только солнце. Слабые волны общего радостного возбуждения, более ощутимые вблизи шумных групп и компаний, к чувству соучастия в масштабном представлении присовокупляли нечто похожее на то единение или притягивающее взаимодействие разных сущностей, о котором писал Бухман.

Чтобы глубже проникнуться общим чувством, Иванову надо было соучаствовать — смотреть на солнце. К сожалению, на берег он вышел неподготовленным — без черных очков, кусочков коричневой целлюлозы, старых дискет, хоть какой-то ерунды, защищающей глаза, которой пользовались люди вокруг. А попросить стеснялся. Так и шел, поглядывал на солнце за высокими барашками облаков и полупрозрачной белесой пеленой, снизивших силу добивающего до земли света, пока не сообразил, что можно постараться прищуриться, еще больше уменьшив проникающий в глаза световой поток. Сообразив, он стал смотреть на прикрытое скромной кисеей солнце и щурил глаза до тех пор, пока не разделил солнечное сияние и очертания круга. Теперь ему было четко видно темную часть солнечного диска, закрытую наплывшей луной, и яркий белый остаток в виде серпа, возлежащего на синем небе.

Иванову понравилось щуриться. Каждые две-три минуты он останавливался и всматривался в солнце, дожидаясь момента прояснения образа. Его остановки понемногу складывали кадры вселенского движения, в котором у прячущегося солнца сначала был выше правый край серпа, потом, соответственно относительному движению луны, правый рог сравнялся с левым, потом стал ниже. Случайным образом видимый с Земли размер ее спутника был равен размеру светила — вот и еще один аргумент к бесконечному спору боголюбов с богоборцами. Даже сегодня, когда треть солнца всегда оставалась открытой, в пиковый момент заметно потемнело и вдруг порывами задул ветер, поднимая земную пыль, — чем не знак? К тому же буквально через минуту ветер стих, точно опомнился, а темнота эффектно отступила.