Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Особенно ей нравились тайны, вроде той, когда в открывшихся Царских вратах была видна спина укрывшегося в алтаре священника, читающего перед престолом особую неслышную молитву. Когда дьякон, помахав кадилом на алтарь, иконостас и паству, вставал рядом с воздевшим вверх руки пастырем, помогая ему вполголоса подчитывать Херувимскую песнь, которую, благодаря задорному тенору, уже можно было разобрать, если дать себе труд вслушаться.

Марья Ильинична вслушивалась в таинственное песнопение и после третьего раза уже разбирала слова, выстраивающиеся мостиком к неведомой седой старине: « И́же Херуви́мы та́йно образу́юще и Животворя́щей Тро́ице Трисвяту́ю песнь припева́юще, вся́кое ны́не жите́йское отложи́м попече́ние » 1 1 Мы, таинственно изображающие Херувимов и воспевающие Животворящей Троице Трисвятую песнь, да оставим ныне всякую житейскую заботу. .

И всё же лучшую и естественную связь с тем невидимым, неслышным и неосязаемым, которое есть и которое у неё не отнять, Марья Ильинична ощущала за городом, когда большие её глаза восторженно щурились, поднимаясь к огромному небу, или загадочно заволакивались, любуясь скромными молчаливыми перелесками, а губы шептали слова признаний и просьб или, когда никого не было рядом, разговаривали разговоры с ушедшими родственниками. От этого она ещё больше полюбила проводить время на даче, возвращаясь в свою новую стандартную двухкомнатную квартиру по нужде: помыться-постираться, посидеть с внучкой, когда просила Марина, или когда с внуками к ней из Питера приезжала Алёна, придумавшая отмечать вместе с мамой и её, и своё, и ребятишкины дни рождения.

Дачей Марья Ильинична называла десять соток не самой плодородной земли, на задах которой стоял крепкий туалет, построенный Фёдором, и выкрашенная нарядным синим цветом строительная бытовка, привезённая Петром. Эту землю для неё Петя выторговал у Фёдора. Заставил того получить новое правильное свидетельство о собственности на участок и сделать договор дарения — потрафил своему уязвлённому самолюбию.

Землица была в болотистом месте, дрянная, торф с суглинком, и давно запущена. Фёдор получил её в 94-ом году, когда брошенный продажной властью народ тревожно ожидал наступление голода, и напитанный страхами воздух накачивал настроения горожан спасать себя и детей, кто как может. Многие бедные тогда временно сажали картошку на пустующих полях, многие получили участки под садоводство. А жадные бедные ухитрялись оформлять на себя по несколько участков, надеясь потом землю продать.

У Фёдора тоже горели глаза, и голова была полна планами, — и картошку ему надо было сажать на бывшем колхозном поле, и деревья корчевать на своём участке, и обрабатывать его, и чего-нибудь построить дёшево, а ещё заработать, взяв при случае второй участок. Марья Ильинична в этих планах была ему не помощницей. Бедности она не боялась — никогда богато не жила, в голод же не верила, а в земле ковыряться не собиралась — с малых лет копалась с матерью на огороде, хватит.

Фёдор злился и, пытаясь доказать свою правоту, два года работал на своей земле один; очистил от подлеска и перекопал ровно половину участка, построил сарайчик для инструментов и туалет, как она запросила. Когда появился туалет, пришлось ей составить ему компанию, дать спине и рукам вспомнить лопату и мотыгу. Слава богу, второе её крестьянское приобщение продлилось ровно один сезон. Голод не наступал, благодаря чему мужнин интерес ковыряться в земле стремительно остывал, и с её помощью остыл совершенно. Года три ещё он ездил в те края, заделавшись грибником. Обегал за пару часов «грядки» — рядки бывших торфоразработок вдоль дороги, от автобусной остановки и до дачных участков, возвращался домой в обед, довольный, с корзинкой крепких черноголовых подберёзовиков, жёлтых моховиков или красных подосиновиков, и рассказывал, что его туалет и сарай стоят на своих местах, а вот земелька понемногу зарастает.

Потом разведанные мужем грибные места повытоптали, а автобусы стали ходить редко и медленно, были забиты под завязку дачниками, и грибной интерес Фёдора угас, благо у него появилось новое увлечение — моделирование самолётов.

Лет пятнадцать участок был позаброшен и дышал свободой, зарастая чем ни попадя. Они с Петей застали довольно печальное зрелище. Бурьян, кусты и поднимавшийся подлесок были всюду. Зато крепкого Фединого сарая не было — добрые люди разобрали его на доски. Один туалет остался, гордо выглядывая из окруживших его зарослей. Половина участка, не тронутая Фёдором, так и стояла в первозданном убранстве кривых берёз и тугой ольхи.