Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Дивин не смог бы так жить. В молодости ему был знак — прикосновение к вечному и прекрасному, от чего захватило его дух, явивший знание душевного полёта. За давностью лет он позабыл детали того, что видел или что ему привиделось, но сладкое неотмирное состояние приобщения к бесконечности помнил. Оно дарило ему редкие минуты благодати после удачно выполненной работы, какую он ощутил накануне, закончив рассказ про «Пророка», и радость от готовности узнать и отозваться на созвучный его душе зов — вроде того, что был с ним вместе с музыкой Вавилова, словами Волохонского и грёзами Хвостенко, Гребенщикова, Гейзеля и других одиноких звёзд, пытавшихся осветить людям путь к Иерусалиму.

Прошлым вечером, отходя от «Пророка», Вадим Анатольевич перечитывал дома «Онегина» и теперь, запинаясь, вспоминал нарисованные Пушкиным границы области существования поэта, пытаясь найти для себя место, удалённое от крайностей.

Поискав своё место и не найдя его, Дивин удовлетворился тем, что его хандра сродни пушкинской, и что его ответ на неё похож на пушкинский:

Среди высоких дум Дивин успевал смотреть по сторонам. Впервые в этом году зима предстала в своём настоящем обличье: до Нового года её не было, потом он долго затворничал дома, потом работал, — и вот только теперь увидел и вставшую речку, занесенную снегами, и белые её берега, и узкую протоптанную в снегу тропинку, по которой шёл в сторону столь же узкой светлой предрассветной полосы. Полоса неба была белых, розовых и серых тонов. Белое на горизонте прорастало розовыми оттенками, выше розового светлое рассекал наклоненный к земле тёмный облачный клин, параллельный другому, близкому, сложенному из высоких серых дымов. Ещё выше белый цвет быстро уходил в тёмные до фиолетовой черноты небеса.

Над головой было совсем черно, но звёзд уже не было видно, и только две планеты справа, Венера и Юпитер, ещё несли солнечный свет. Венера была на юго-востоке, повыше светлой полоски. Яркий Юпитер — выше Венеры и много правее, чуть отклонён от юга к западу.

Спиной Дивин давно чувствовал третье небесное тело. Он развернулся и увидел во всей красе низкую полную луну, точно перебравшуюся по далёкому мосту, соединяющему берега, на тот, по которому он шёл. Луну перекрывали вытянутые ряды робких облаков с пустыми промежутками. Свет от неё рассеивался на этих облаках, образуя жёлтый круг, близкий, огромный, загадочный, почти стоящий на земле.

Дивин обернулся на восток. Там было белое с розовым небо, тёмно-синие облака и серые дымы. Розовое пока оставалось робким, но белого стало больше, и в тёмной синеве добавилось голубых тонов.

Он снова обратился к западу. Жёлтая луна, одетая в переливающуюся жёлтыми и коричневыми тонами кисею, на фоне чёрно-фиолетового неба была прекрасна. Она притягивала, манила. Сколько осталось ей радовать глаз? — недолго.

Не отрывая взгляд, Дивин пошёл в сторону луны, чтобы не пропустить ничего из её последних превращений. Внутри него наигрывала мелодия «Города», и он не хотел думать о своей или других пользе и предназначении. Где ему искать Иерусалим, и как соотнести тёмную и светлую стороны — вот что его теперь занимало. Почему его влечёт огромная жёлтая луна, украсившая тёмную сторону неба? Почему ему неинтересен рассвет? Или ещё не наступила пора, и надо дать время показать ночи всё, на что она способна? А может, не стоит ничего искать ни в себе, ни на небе, а упокоиться красотой небесной тиши, наслаждаясь и рассветной стороной, и блекнущими Венерой с Юпитером, и красавицей Луной?