Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

К исходу третьего дня, когда Дивин совершенно свыкся с тем, что путного « ничего Не вышло из пера его », он всё чаще стал отвлекаться от своих заметок, следуя за мелодией. А пальцы его словно сами жали на клавиши, вытаскивая из Интернета записи песни разными музыкантами. Кроме привычной версии Гребенщикова, Дивин прослушал и первого её исполнителя Хвостенко, и Камбурову, и еврейского следопыта Гейзеля на идиш. Разная манера исполнения вызывала в его воображении разные образы, которые хотелось понять, и это сиюминутное желание постепенно стало важнее желания заочно поспрашивать писателей.

Одинокая гитара Лёши Хвостенко издавала грустные звуки, в такт которым певец выкладывал бардовским речитативом стихотворение приятеля и, хотя спел его полностью и добросовестно, а словно не доиграл, замер на недосказанном, точно одинокая разочарованная душа, узнавшая, что золотой город есть, распрощалась с надеждой его достичь.

Склонённая над гитарой Лена Камбурова, в таком знакомом по поэтессе Ахмадуллиной манерном образе отстранённой от быта, закатывающей глаза к небу творческой женской натуры, старательно извлекла положенные ноты и тщательно, со всеми оконечными, включая согласные, звуками, пропела правильные слова, не многое прибавив к пониманию, куда нам идти. Некоторые из слов «народной» песни она заменила более точными по её или неизвестных подсказчиков мнению — город, например, у неё возник «над твердью голубой», что естественно для конкретно мыслящей женской натуры.

Гребенщиков на этом страдающем фоне, оживив гитару дудками, колокольчиками и высоким дрожанием голоса, добавил отрешённому одиночеству жизни и перспектив если не добежать до будущего, то хотя бы вернуться к золотому прошлому, связав разорванные времена. Сознательно или нет, Боря оттенил музыку отголосками русского скоморошества и помог прочувствовать родные напевы, за что, может, и полюбился нам вместе с песней. С его подсказки стало понятней, почему квалифицированные еврейские музыковеды однозначно определяли мелодию Вавилова русской.

Зеэв Гейзель оказался самым конкретным. Тембром уставшего воина он скупо и проникновенно спел о городе, которому суждено предстать во всём своём былом великолепии, слабым отблеском которого является сегодняшний Иерусалим.

Дивин весь оказался во власти талантов, удивляясь вместе с ними многогранности настоящего произведения, в котором каждый найдёт близкую себе нотку и ею откликнется. Отклики вернули его к Волохонскому, разгадавшему загадку Володи Вавилова, а там и до самого Володи оказалось рукой подать. На любимый Дивин вопрос «зачем», близкий к вопросу Гейзеля «почему», был ответ дочери Вавилова, всем подспудно известный: « Отец был уверен, что сочинения безвестного самоучки с банальной фамилией Вавилов никогда не издадут. Но он очень хотел, чтобы его музыка стала известна ».

Слова « безвестный самоучка » укололи Вадима Анатольевича прямо в сердце, поддержав затухавшую творческую дрожь и направив её в новое русло.

В своих заметках о писателях он уже совершенно разочаровался, отставив их «на потом» с учётом подложивших ему свинью строчек о людях « цеха задорного », « коих не сужу, Затем, что к ним принадлежу ». Как не считай себя Дивин — принадлежащим «цеху» или нет, всё было против него. Если принадлежит и судит, то надо пойти против Пушкина. Если не принадлежит, зачем судит?

В общем, следовало заходить с другой стороны, откуда ближе к музыке, бередящей душу.

Дивину показалось, что продолжавшая крутиться внутри него мелодия словно спрашивает его о чём-то. Он попытался прислушаться к себе. Вроде бы расслышал слово «явится». Потом как будто — «кем явится?» «Кем ныне явится?» — это о ком, о нём? Где-то Дивин слышал этот вопрос. Он решил вспомнить, где. Долго вспоминать не пришлось. Так как последние дни часто всплывали лёгкие пушкинские строчки, он открыл «Онегина» и в пять минут отыскал нужную подсказку: