Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

До прилепинского напоминания о Леонове Вадим Анатольевич читал что-то у советского классика только в школьную пору, из доступного в библиотеке, — пьесу о войне и роман про русский лес. Прочитанное почти понравилось и не сильно вдохновило. Теперь, после толчка Прилепина, Дивин скачал из Интернета объёмные тексты «Вора» и «Пирамиды», собравшись проверить свои юношеские выводы. Однако, ни первое, ни второе осилить до конца у него не получилось. На честное вдумчивое прочтение кружевных текстов нужно было столько времени, сколько у него не было. И подумалось, что мало у кого достанет теперь терпения, чтобы дочитать Леонида Леонова. Крайне тяжело выдержать затянутые, во-многом придуманные и неестественные по способностям персонажей монологи в духе изливающих душу героев Достоевского. Монологи, раскрывающие каждую душевную частичку, стоящую не только за настоящими и прошлыми делами персонажей, а даже за мыслями и намерениями их будущих поступков. Эх, как было бы хорошо погрузиться в густую и вкусную леоновскую речь, если цельным его задумкам и тщательному писательскому кружению над глубинными смыслами бытия «человечины» не приходилось сворачивать с прямого русского пути на кривые дорожки! Да прибавить бы ещё на этом пути знакомые по жизни образы, выверенные точными, на своих местах стоящими словами, которые мало кто расставит правильнее Леонова!

Дивин вспомнил творческую встречу с классиком, на которой тот говорил, что со словами осторожен и никогда бы не употребил, например, слово «труп» в тех смыслах, какие вложили в него Пушкин или Толстой. «Живой труп» — невозможный для Леонова образ. «Как труп в пустыне я лежал» — запредельно. Какое «я» может быть у трупа? Труп — это полное отсутствие сознания и даже намёка на возможную жизнь. Это ниже мертвеца. Это прах. И такой невероятный диапазон бытия, как у Пушкина в «Пророке», — от трупа, который способен расслышать призыв Бога восстать к жизни и подняться до уровня пророка, — Леонову непосилен, поскольку противоречит здравому смыслу.

Тут Дивин запнулся: надо ещё посмотреть, считал ли сам Пушкин этакое возможным и нет ли в этих его строчках загадки для потомков?

Но как у старика Леонова получалось вспоминать точные по смыслу слова? Такая память у девяностолетнего — удивительное дело. Самому Дивину после пятидесяти уже трудно укладывать в текст нужные слова — некоторые вертятся на языке, а в строчку не ложатся, хоть плачь.

Впрочем, почтенный возраст, до которого дожил Леонов в творческом здравии, сыграл со стариком другую злую шутку. Огорчённый Дивин подумал, что став одной из связующих нитей между прошлым, отринутым прокатившейся по русской земле бурей, и настоящим, на новом переломе эпохи Леонид Леонов не сумел догнать ускоряющееся время и протянуть потомкам честную свою и крепкую руку.

«Его пример — другим наука» — Дивину, в частности. Похоже, Вадиму Анатольевичу следует связать прогрессирующее год от года количество забываемых им слов с неким рубежом, когда придётся оставить надежды сохранить своё слово потомкам.

Впрочем, как ни сосчитывай оставшиеся года, их у Вадима Анатольевича получалось мало. Можно было по этому поводу загрустить, а можно принять это как данность. Прожить жизнь в запасных русской литературы — не самая, конечно, завидная участь, но кому-то приходится оставаться запасным, готовым заменить при необходимости уставших, обманутых и обманувшихся.

Главный душевный вопрос Вадима Анатольевича Дивина в этих обстоятельствах был один: есть он, как писатель, или его нет? Понятно, что для окружающего людского муравейника, который Леонид Леонов метко назвал «человечиной», в текущий момент писателя Вадима Дивина не было. Не понятно, как Дивину отвечать на эти «есть» или «нет» самому себе, и, если текущим ответом будет «нет», как отчитаться перед тем, кто наделил его талантом, и что ещё можно придумать, чтобы «нет» превратилось в «есть»?

Давно ожившая жилка в левом ухе Дивина сильно застучала от напряжения и замерла, точно задумалась вместе с ним, не зная правильного ответа на простой, в сущности, вопрос.

Стоило отступить простуде, как Вадим Анатольевич Дивин решил переложить свой анализ писательских устремлений в текстовый вид.

Он устроился за компьютером и три дня заставлял себя писать слова. Но связного текста не получилось. От того, что Дивин давно не писал, навыки былой лёгкости письма ушли, и предложения складывались -трудно. Все эти дни терпеливо-мучительного собирания отдельных намёток, несвязных размышлений и противоречивых желаний Дивин и расстраивался от рассыпающегося на глазах казавшегося в уме стройным здания своих идей, и, в то же время, ощущал пленительную нервическую дрожь, которая свойственна людям, собравшимся и внутренне готовым заглянуть за черту обыденности. И все эти три дня, помогая трудам и снижая недовольство от неудач, внутри Дивина играла мелодия о райском граде, ставшая шлягером для загадочной русской души.