Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Спасибо вам, ребята. Справились со своим предназначением. Очень нам с вами повезло.

Следующим к ответу Дивин призвал Алексея Иванова, у которого «географ глобус пропил». Прилепин и чересчур хвалит этого Иванова, особенно за «Блуда и МУДО», но и с каждым вторым собеседником проверяет своё мнение о нём, словно боится ошибиться.

Чем же отличился Алексей Иванов? А вот чем: ждёт он необыкновенного читателя, который раскроет высшие ивановские устремления, недоступные читателю обыкновенному. Обыкновенный ведь читает, что написано: в «Пропитом глобусе» — про пьянство, в «Блуде» — про блуд. А тут надо глубже брать, в соответствии с тезисом: «Умею писать так, как хочу, и пишу так, как мне нужно, а не так, как получается».

Дивин, конечно, не женщина, сказавшая Прилепину, что книгу с названием «Блуда и МУДО» в руки не возьмёт. Дивин эту книгу прочёл, надеясь глубоко понять Иванова, — не получилось. Блуд один в голове и остался, вроде велосипедного полёта героя с женщиной-коллегой по работе в Муниципальном Учреждении Дополнительного Образования, которая ему никак не давалась. Коварный соблазнитель, подвозивший даму на раме велосипеда, придумал поехать вниз с горки, заставив её рулить и ловко забрав в освободившиеся руки женские груди с набухающими от страха и стыда сосками. Бедняжка вцепилась в руль, боится упасть, а он старательно распаляет её естество, зажёвывая насухо таблетку Виагры. Довёл женщину до экстаза — не хотела, а сама на него залезла, стоило им приземлиться в кустах…

Пишет Алексей Иванов легко, как хочет, — в этом не обманул. Но зачем? Что у него получается? Не понимают окружающие великих устремлений ивановских героев, не хотят соответствовать глубинам их размышлений, делают из них ненужных людей — так эти герои на инстинктах оторвутся?!

Нет, не зря Прилепин Иванова любит, а сомневается. Любить себя в пороках, в гное и рубище — любимая наша забава. Но какой от неё прок? Мы от собственной мерзости устали, сами мечтаем душой просветлеть и другим помочь, а нас в инстинкты окунают, в рабское состояние, словно говорят, что ничего другого для нас нет, и света никакого нет — выдумки всё, не имеющие отношения к реальной жизни.

Чего никак не мог Дивин понять у современников, сколько и кого из них не читал, — по кому они настраивают свой голос? Есть у них русский камертон или одни западные лукавые мудрствования?

Сам Дивин по своей серости отводил роль камертона для русского писателя классической русской литературе, но, похоже, отстал от передовиков. Там всё по-другому, с подобострастной оглядкой на так называемый цивилизованный мир. А самые великие писатели не оглядываются, собственные камертоны создают, окропляя нас, горемычных, своим творчеством, как святой водой.

Вот «Лавр» Евгения Водолазкина — настоящий камертон беспросветности. В реальности Водолазкину, похоже, ничего не нравится, будущего у нас он не видит, решил поэтому прошлое поисследовать, благо профессия позволяет окунуться в мир легенд, чудес и сказок. И вроде бы нашёл в седой старине великого знахаря, угодного Богу, а так преподал его испытания на святость, что Дивин готов был бежать от преподанного, куда глаза глядят, и жить расхотел от слова «совсем», потому как во все времена наша русская жизнь получалась самой беспросветной.

Большой талант у Водолазкина. Умеет напугать, в душе поковырять, растрогать до слёз — мастер. Слог у него завораживающий, загадочный. Чувствуется, покорпел человек над рукописями и летописями, — играет устаревшими словами и фразами, будто живёт на древней Руси. Впрочем, где нам, неучам, проверить, насколько он точен? Другое нас занимает: почему наша душа в конце пути Лавра облегчённо вздыхает? Словно порадовалась за бедолагу: отмучился. Странное получается послевкусие, горькое, на восточный манер.

Дивин прикрыл веки и дождался, когда в ровной темноте, постепенно укротившей плававшие в закрытых глазах светлые кривые ниточки, представились рядышком грустный Водолазкин слева и Юрий Домбровский с «Хранителем древностей» — справа. Водолазкин склонил голову к себе на грудь, как нашкодивший ученик, а Домбровский, пряча невольную улыбку, грозит тому пальцем, беззвучно складывая губами слово «зачем», и качает головой — с Запада на Восток, с Востока на Запад — словно дразнится.

Потом эти двое разъезжаются в стороны, а центральное место занимает выплывающий из-за них третий писатель, образ которого долго выбирает правильную возрастную нишу, меняясь от молодого, озорного, с пышными волнами зачёсанных назад волос, к старому, осторожному, с почти распрямившимися, но упрямо зачёсанными назад волосами, затем обратно к молодому и снова к старому. Узнав в привидевшимся Леонида Леонова, Дивин открыл глаза. Похоже, круг размышлений о писательской доле, начатый с Прилепина, логично замыкался, чему Дивин был очень рад.