Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

А эти кочетовские созвучия и подсказки! Булатов — это Булгаков на стальной большевистской позиции. Позиция честная, хотя и пониже булгаковской. То есть Булатов прозорлив на уровне своего горизонта, отчего правильно формулирует вопросы, а ответить на них не может. Это Кочетов специально так сделал или у него случайно получилось? Но по любому, даже плохо повторяя «Мастера и Маргариту», со своей торопливостью, неряшливым письмом и наивной искренностью — он на светлой русской стороне, созвучен Булгакову в силе беззаветной веры и одним этим предпочтительнее своих слабовидящих либеральных критиков, любящих того же Булгакова за «гимн демонизма» — и надо ведь им было так всё перевернуть, запутать и запутаться самим?

На том же кочетовском горизонте другой большевик, Иван Шевцов, упорно пытался нащупать связь времён. Времени у него было побольше, поэтому тексты свои доводил, шлифовал, старался обойтись без кочетовской неряшливости. Удивить в итоге Шевцов смог, а достучаться до глухих, остановить нас у бездушной черты — не сумел. И таланта не хватило. И грамотного выбора позиции. За товарищами пошёл, как научили, за Родину встал, а за Бога — постеснялся. Однако, как мог, стучал Иван-богатырь, во все колокола, до последнего верил, что сможет, в «Набат» бил — всё, что мог, сделал, чист перед предками.

И хоть не полон Шевцов, но местами очень хорош.

Не разменивай, говорит он Ладе, настоящие чувства, не потакай праздному бездушью, не за себя только отвечаешь, девушка, за всех нас — как станем жить без любви?

«В поднебесье Бородинского поля — ясный голубой покой», «во всю окоёмную ширь — благостная золотая тишина» — вот мир, оставленный нам предками для равной и справедливой жизни. Мир, который отстояли от господ и фашистов наши деды и отцы. Дети, неужели вы не видите нового фашистского наступления на русскую землю?

Пусть Шевцов атеист, а всё равно мимо правды не прошёл, склонил гордую голову «Во имя отца и сына». И с памятника нужную строчку выхватил: «Доблесть родителей — наследие детей». Пропадут дети, не почитающие доблестных родителей. Неужели, прав оказался?..

Не великие они русские писатели? Возможно. Но под время лозунгов и вранья не прогнулись. И как-то не выходит о них спросить: зачем писали? Что про Кочетова, что про Шевцова — не получается. Зато про русскую литературу, с которой «разговаривал» Прилепин, — сколько угодно. Тут ребята подобрались и талантливее, и способнее, и учёнее, и знают побольше, и волю им дали, а что они выбрали? Неполживое солженицынское бытиё? То есть согласиться с неравенством, как с законом жизни, и кланяться Западу?

Так это никакая не новость. Посчитать мир обязанным крутиться вокруг себя, много ума не надо. Вот только русскому миру от таких желаний ни жарко, ни холодно. У него свои законы. А те, кому дано это понять, а они понимать отказываются, получаются в миру лишними людьми.

Про лишнего человека нас ещё в школе учили, не поднимая всей проблемы целиком. В советское время выгодно было учить, что в появлении лишних людей виновато царское общество эксплуататоров и рабов — верно это только отчасти. Печорин — вестник времени удобного выбора: «Не удаётся переделать систему, надо в ней укрепиться, как все делают». Вот только приспособленчество его не спасает. Предназначенный для великих дел и не совершивший их, ощущавший в себе силы неимоверные, ушедшие на пустое, Печорин сам рассудил себя, отказавшись жить. И от дневников своих отказался — не было такого прапорщика, не жил он вовсе.

Нынешние Печорины в своей гордыни пошли дальше. Запутались в калейдоскопе окружающих картинок, разочаровались, но от себя отказываться не хотят. Каждый себя мнит великим. И книжки свои — если не выдающимися, то заслуживающими того, чтобы за них кушать.

Вадим Дивин поморщился. Все прилепинские интеллектуалы, все лучшие, которых отобрал самый лучший, смешались вдруг и стали похожи друг на друга, как марионетки. Скользкие все, знатоки прав и свобод, не зацепить.

Поморщившись ещё раз, он потянул за шкибот Евгения Попова (пускай за смешочки над Кочетовым отдувается) и Александра Кабакова — птенцов гнезда Василия Аксёнова.

Птенцы эти начитали на диктофон книжку «Аксёнов», в которой друг перед другом доказывают, что учитель их — писатель, а значит и они, верные Васины ученики, — тоже. Доказываемое для них вещь очевидная, для нас — не очень.

Читал Дивин их доказательства, читал, старался, внимал, но так и не сподобился увидеть писателя. Образованного стилягу Васю с прикидом, сиречь джинсового революционера — видно. Современного Печорина, попусту растратившего свои силы, но продолжающего с удовольствием жить, в отличие от своего литературного персонажа, — да. Но не русского писателя с болящей за людей душой. Отнюдь. Это из другой оперы — западной. Васина душа о себе только и болит, любимом и неповторимом, и о таких же, как он, гениальных созданиях. И ученики его мечены тем же. Гонору — выше крыши. Запросы приличные. Своё и единственно верное мнение — обо всём на свете. А в остатке — стремящаяся к нулю общественная польза.