Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Спорщики пообщались ещё некоторое время, философствуя про безыдейность и пустословие, которые принёс в жизнь золотой телец, и пытаясь сообразить, почему так дружно ведётся на деньги так называемая творческая интеллигенция, и много ли исключений из общего правила.

Вадим Дивин договорился до сиплого голоса, сам удивляясь тому желанию, с каким отводил душу. Похоже, соскучился по живым людям, устал быть один.

Проводив гостей, он долго собирал разбежавшиеся мысли, задумчиво бродил по кухне, шаркая ногами, останавливался у окна, смотрел в ночь, словно пытался увидеть во тьме с редкими огнями ответ на вопрос, к которому сводился сегодняшний разговор: «Зачем?»

Большое «зачем?» распадалось на много маленьких. Вадим не собирался отвечать на всё и за всех, но один из вопросов его зацепил.

Зачем писатели пишут?

Кому хотят угодить: себе, другим или «богу одному»?

Дивина этот вопрос касался напрямую, и он уже не раз пытался на него отвечать. Иногда ему казалось, что он знает ответ. Потом это знание от него ускользало, и надо было отвечать снова.

Похоже, пришла пора делать очередную попытку.

На этот раз он был лучше подкован, потому что много читал последнее время и, в том числе, своих удачливых современников. Он ещё удивлялся себе, чего у них ищет? Неужели хочет раскрыть секрет успеха и воспользоваться им, несмотря на все свои убеждения? Только теперь в голове удовлетворённо щёлкнуло и до него дошло, как можно использовать читанное. Дивин подумал даже, что из размышлений на эту тему и книжка получится. Но книжка — это потом, после анализа и новых мыслей, которые непременно придут в голову. Главное, чтобы он, наконец, проснулся, вернулся к творческому началу, а там уж непременно у него что-нибудь, да получится.

Утро умерило вечерний пыл Дивина, но не охладило его совершенно, а только заставило поначалу уточнить некоторые моменты.

Намерение ответить себе, зачем он писал «самиздатовские» книжки и зачем собирается заниматься этим неблагодарным занятием впредь, привело Вадима Анатольевича к намерению посмотреть на современных успешных писателей и ответить «зачем?» за них. Но насколько корректно это его намерение с этической точки зрения? Кто он такой, чтобы оценивать других людей, состоявшихся и признанных в этом качестве обществом?

И подспудно, и из опыта Дивин знал, что без морального права на задуманное толка не будет — дрянь получится, самодельщина, которую и людям показать будет невозможно, и за которую придётся стыдится перед собой и небесами.

Так есть у него моральное право на критику или нет?

Вадим Анатольевич долго крутил и так, и эдак, и решил, что такое право у него есть.

Во-первых, у него подходящий возраст, когда зрелость, умудрённость, понимание жизни и смерти помогают оценивать, не поучая. На востоке, где глубоко понимают сущность человека, для наставника выставляют возрастную планку — от пятидесяти лет и до проявлений старческого маразма. Это необходимое условие применительно к Дивину выполнено.

Во-вторых, он с божьей помощью относит себя к писательскому цеху. Когда-то отец его справедливо приземлял: «Ты сам напиши сначала не хуже другого, а потом критикуй». Теперь Дивин свободно мог ответить отцу: «Написал». Пусть он писатель непризнанный, но состоявшийся и поддержанный свыше, в чём совершенно уверен, как и его редкие, на перечёт, читатели. Общественное же признание — процесс многогранный, неоднозначный и длительный, можно ли ориентироваться только на его сиюминутное изменчивое состояние?

В-третьих, Вадим Анатольевич полагал, что разобрался, какие идеи развития, осознанно или не осознаваемо переводимые писателем на уровень чувственного восприятия, ложатся на русскую землю, а от каких вместо хорошей книжки только фальшь получается или, в лучшем случае, недолговечная дурная подделка на западный или восточный манер.

Дивин, с подсказки современных философов и политологов, имел в виду всего три пути или идеи развития, к которым сходятся все остальные.

Два пути из трёх издавна связаны с Западом и Востоком. Западный — это путь подчинения мира духовно несовершенным человеком, это идеи превосходства, господства, неравенства. Восточный — путь духовного преображения человека и идеи отшельничества, ухода от поражённого неравенством неизменяемого мира. Многие западные хитрецы, вроде Киплинга, воспевали выбор из этих двух: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток…», —умалчивая о третьем, спасительном пути, с каждым новым днём всё яснее проявляющим свои преимущества.