Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

— Легко, — ответил Вадим. — И рук я не опускаю. Бывает, конечно, грустно. Вот когда заболел, опять же, грустно. Но ведь всё проходит. Неприятности тоже проходят. И жить можно.

— Фёдор покойный вообще считал, что одному жить лучше, — напомнил Рылов. — Правда, у него была отдушина — внуки, младшая дочь. Ему вообще повезло с детьми. Хотя он полагал, что только с младшей. Да и Маша Ильинична его — хорошая женщина, не то, что твоя Аня. Не знаю уж, чего он там с супругой не поделил?

Помолчав, спросил у Дивина:

— Вика к тебе редко забегает?

— Редко. Приходит, когда деньги нужны. Неинтересно ей с папкой. Он ведь пристаёт. Спрашивает, когда ей гулять надоест, почему не рожает.

— Наша Маша тоже не радует, — начал было Рылов и осёкся под взглядом супруги, предупредившей, чтобы не говорил о дочери лишнего.

— Почему многие семьи к нашим годам распадаются? — спросила Татьяна. — Взять вас, троих приятелей, например. Вроде бы все без особых амбиций и жили нормально, а всё равно из трёх сложившихся пар осталась одна наша.

Дивин хотел в ответ посмеяться: «Если пары распадаются, значит это кому-нибудь нужно», — и удержался, промолчал.

— А как твои успехи на литературном поприще? — перевела Татьяна на то, о чём давно хотела его спросить.

— Какие могут быть успехи, если уже давно не пишу? А до этого был, как некоторые говорят, «известен в узких кругах». Я Саше называл свою страничку в «Самиздате», не смотрели?

— Не переживай, если не читал, — приободрил Вадим смешавшегося Александра Владимировича. — Сейчас больше пишущих, чем читающих. Да и читать, по правде говоря, некогда и нечего. Такое время. Время, как сказала Татьяна, когда распадаются семьи. Всё это до меня поздно дошло, и я сейчас переживаю период осмысления. Не хочу плодить пустословие. Отец запретил.

— Как запретил?

— Ну не буквально, конечно. Просто пару моих вещиц он похвалил, а про книжку спросил: зачем написал? А я ему ответить толком не смог.

— Но просьбу Фёдора хоть выполнишь? — спросил Саша. — Грешно не уважить покойника. Между прочим, Фёдор тебя читал и уважал.

— Не уважить покойника грешно, — согласился Вадим. — Но душа, честно говоря, противится. Не переписывал я никогда чужого. По сути это означает написать заново по готовым лекалам. Одно дело, когда ты воплощаешь свои идеи, — тогда и вдохновение придёт, и полететь можно, и совсем другое, если чужие.

— К тому же рассказ, который мне задал Фёдор, писан хитромудрыми человеками. Человеки — это из их лексикона. У них своя классификация людей: опущенные, животные, зомби, демоны и собственно человеки, доделавшие себя по Божьей задумке, то есть не оставшиеся только по образу, но ставшие по подобию. Отсюда непривычно звучащий основной призыв: «Люди, становитесь человеками». А что до рассказа, то понятно, почему он заинтересовал Фёдора, — обращён к светлому, тема интересная, много здравого смысла и находки есть, но и дилетантизма там хватает, если смотреть на исполнение с профессиональной точки зрения, на которую, как мне кажется, я способен.

— Вообще-то я человек вредный, — продолжал Дивин. — На Фёдора не похож. Ни на кого не молюсь, и на этого коллективного анонима, который разбирается якобы во всех науках и много чего великого понаписал, кроме рассказа, — тоже. По некоторым оговоркам понятно, что коллектив составился из бывших военных, учёных и преподавателей — коммунистов-большевиков, искренно работавших во славу советского государства и тяжело переживших его крушение. Они разобрались, кто в этом виноват — мировая закулиса и троцкисты; объясняют, почему ложь победила правду, и рассказывают, как надо управлять обществом, чтобы вернуться на путь Божьего промысла. Критикуют противоречия Библии, в чём не оригинальны, и предлагают другую концепцию развития. Сталина очень почитают, как управленца, — есть за что, как показало время. Хотя в том же ракурсе общественной пользы они поставили на Путина, что является весьма спорной позицией, если судить по делам, а не по словам.

— В принципе, все знатоки управления составляют для меня очень похожие образы. Что анонимусы нынешней власти — в нашей стране это такой многоголовый коллективный Путин с несколькими говорящими головами, которые научилась правдиво обещать и трогать за патриотические струнки. Что безвластные большевики-учёные, познавшие механизмы власти, — похожий симбиоз с говорящими головами, трогающими нас за душевные струнки.

— По Салтыкову-Щедрину, впрочем, если власти заговорили про патриотизм, значит воровать больше нечего. Поэтому из этих двух многоголовых гидр большевистская мне ближе. Не за деньги люди стараются. Может, и надо мне попробовать переписать их рассказ. Сообразить бы только, будет ли от этого дела польза. А так, глядишь, на том свете зачтётся.