Вильям Козлов - Дети ада

В коридоре уже слышались шаги, скрипнула дверь. Иван спрятался за тяжелой портьерой, спускающейся от потолка до обитого линолеумом пола. Илья должен был сесть на стул напротив окна, а вымогатели спиной к окну. В руках Рогожина была зажата крошечная камера «Минольта» с высокочувствительной пленкой и бесшумным спуском. Необходимо было запечатлеть момент получения вымогателями денег. Об этом предупредили в милиции. Из соседней комнаты, где находился Самарин, не доносилось ни звука, а если бы захотел мог бы опрокинуться вместе с креслом и тогда дружки услышали бы.

Все произошло как Иван и рассчитал: Илья, достав из-под шкафа пакет с деньгами, сел на предназначенный ему стул, рэкетиры заняли остальные два. Один из них, Никита Глухов, подошел сначала к окну и почти касаясь портьеры, за которой затаился Рогожин, внимательно осмотрел местность.

— Где его черти носят! — пробормотал он, снова усаживаясь на стул.

— Ты не знаешь Вадика! — хмыкнул второй, не спуская глаз с пакета.

— Разворачивай! — приказал Глухов.

Три снимка успел сделать Иван, прежде чем Никита Глухов насторожился и повернул голову к окну.

— Слышал? — взглянул он на сообщника.

— Вадик идет? — приподнялся тот со стула. В руках у него пачка сотенных.

В этот момент и предстал перед ними Рогожин с пистолетом в руке.

— Не дергайтесь, ребята! — предупредил он. — Стрелять буду без предупреждения в ноги!

Сцена была достойна знаменитой гоголевской комедии «Ревизор». Это в последнем акте, когда настоящий ревизор пожаловал в дом городничего. Даже Билибин раскрыл рот и захлопал выпученными влажными глазами.

Антон Ларионов вел свой «газик» по центральной улице Великополя. Она еще носила название Октябрьской. Пересекал ее проспект Ленина. До провинции все из столицы докатывалось с опозданием: местную власть еще не охватила страсть переименовывать улицы и предприятия. В городе действовали небольшой инструментальный заводик «Заветы Ильича», трикотажная фабрика «Красное знамя», хлебокомбинат имени Володарского, конфетная фабрика Урицкого. Хотя почти наверняка никто в Великополе не знал, что эти последние двое были злобными палачами русского народа. Образца 1917 года.

Был понедельник, 3 февраля 1992 года. Длинная грязная улица с выбитым асфальтом, лужи на обочинах, снег можно было увидеть только в скверах и на крышах зданий. И еще под кучами мусора. Зима выдалась гнилой, как и все зимы в последние годы, выпадет снег, подморозит и снова оттепель с капелью и лужами. Иногда с утра до 10 градусов мороза, а к обеду уже плюс 6. Такая переменчивая погода угнетала, давила. Многие грипповали. Конечно, в Плещеевке хорошо, там все-таки снега еще много, но даже любитель лыж Игорек не встает на них, потому что снег обледенелый и обдирает полозья. На озере стало много народа, каждую субботу сюда на автобусе приезжают рыболовы. Черными головешками они разбросаны по всему озеру. Есть и такие, кто на виду у всех долбят полыньи и заталкивают туда шестами сети. И пасут их, опасаясь кражи. Никакой рыбинспекции здесь давно не было. В магазинах пусто, кроме хлеба по очереди, ничего не купишь. Даже дорогие колбасы народ разбирает. Горожане бросились к рекам и озерам, надеясь к ужину домой привезти окуней и плотвичек.

В Великополь Антон приехал за насосом «Кама», который отдал в мастерскую на улице Гагарина. Сгорела обмотка. Угрюмый приемщик сообщил, что еще не перемотали. Сдерживая гнев, Антон поинтересовался, мол, почему? Ведь в квитанции указан срок? Мастер ответил, что мотальщик заболел... Бесполезно было спорить, говорить, что ему, Ларионову, пришлось ехать за несколько десятков километров сюда, а бензина в области уже два месяца ни на одной колонке не купишь.

Он остановил «газик» у хлебного магазина, отстоял очередь дважды и купил шесть буханок хлеба. Белого не было, на руки выдавали лишь по три буханки. Взял печенья, пряников, двести граммов конфет. У него оставалось еще одно дело — заехать к начальнику районного Управления милиции. Было около пяти, а в шесть, наверное, даже такое учреждение как милиция закрывалось. Поставив машину в переулке, неподалеку от милицейских «газиков» и «Жигулей», Антон отправился к начальнику. Мимо проходили розоволицые молодые люди в гражданском, подозрительно косились на высокого широкоплечего Ларионова. Как бы ни одевались милиционеры, но их всегда можно узнать: манера идти, вглядываться во встречных, наконец, написанное на лице чувство собственной исключительности и пренебрежения к остальным. В приемной печатала на машинке светловолосая женщина лет 35. При виде Антона она как-то чересчур поспешно поднялась с места — на продавленном кресле он заметил красную плоскую подушечку — и заявила, что у начальника совещание. Антон сказал, что подождет.