Александр Бушковский - Рымба

Вот итог.

Он здесь, в этой норе, на этой скале, и дальше бежать и зарываться некуда. Его ищут посторонние и незнакомые люди, хотят наказать за то, чего он не совершал, а доказать обратное вряд ли удастся.

Теперь, когда всего за несколько дней Рымба и ее жители стали ему дороги и близки, он и сам дальше не побежит. Ведь им тоже может понадобиться его помощь. Вот все и стало на свои места.

Он останется тут, будет прятаться сколько надо и делать все, что потребуется, лишь бы не превратилась Рымба в курорт для туристов и не вырос вместо обгорелой церкви охотничий дом для бомонда. Ну а если придется нарушать закон – что ж, не впервой. Чего уж там – и в розыске тоже не впервые, пусть тогда хоть за дело ищут.

От этого решения внутри вдруг стало спокойно. Слива почему-то вспомнил, как давным-давно говаривал дед, закуривая папиросу: «Хорошо стало, словно божок в лапоточках по душе прошел». Он оторвал взгляд от линии горизонта, вернулся в землянку и еще раз внимательно все оглядел.

Щепки в печке прогорели, оставив дорожки пепла. «Чисто горит, хорошая тяга, – отметил про себя Слива. – Заварить, что ли, лапшички? Не, сначала маскирнемся». Он вытащил из мешка старый тент и спустился по лестнице к воде, задвинув за собой люк.

Внутри разлома, с обеих сторон от входа, в трещины скалы кем-то из прежних жильцов были вбиты обломки сосновых сучьев. Стоя, как цирковой эквилибрист, одной ногой на камушке у кромки воды, Слива изловчился и накинул тент на сучья. Потом проткнул ножом брезент по сучьям и продел их в прорези. Осклизлыми камнями привалил свисающие края к скале, чтобы их не парусило ветром.

Едва он отмыл руки от терпкой слизи и собрался лезть наверх, как услыхал звук мотора, четкий и близкий. Слива напрягся и задержал дыхание. «Из-за мыса лодка, по ветру идет, – понял он, – вряд ли Митя с Волдырем!» Звук то нарастал, то потом притих, когда лодка, по расчетам Сливы, проходила под ветром между скалой и островом, и вдруг зарокотал совсем рядом.

Слива осторожно отодвинул край своей маскировки и увидел близко, всего метрах в пятнадцати, серую железную моторку с тремя полицейскими в форменных бушлатах и шапках. Воротники бушлатов были подняты от холодного ветерка, и Слива даже смог разглядеть лица полицейских.

«Берега осматривают. По мою душу… или тушу. Господи, помилуй!» – промелькнуло в его голове, и губы беззвучно повторили короткую молитву. Как в замедленной съемке лодка проплыла мимо. Позы и выражения лиц полицейских не изменились. Слива тоже застыл неподвижно, чуя спиной холод скалы. Так стоял он до тех пор, пока мотор не стих вдали, а потом быстро вылез по лестницам на вершину и распластался на мху между чахлыми соснами.

Лодка почти исчезла за поворотом берега. «Быстро обернулись, – размышлял тревожно Слива, – только рассвело, а уже тут. Видать, с земли еще по темноте стартанули. Хорошо, что не разглядели мою нычку! Значит, и правда ищут, не верят Волдырю. Во дела! Придется здесь мариноваться…»

До вечера, до самой темноты, Слива то подправлял маскировку, то осторожно вылезал на вершину, лежал там, забравшись в спальный мешок, и оглядывал акваторию. Все было тихо. Небо на северо-востоке темнело, затягивалось сизыми облаками. Это к снегу, решил он, и только в сумерках, окончательно промерзнув и поняв, что никто уже не появится на горизонте на ночь глядя, развел в печке огонь и заварил в кружке лапшу. Потом в ней же вскипятил воду на чай. Согрев кишочки чаем с сухарем, он раскинул на нарах матрац, забрался в спальник и улегся, глядя на тусклую лампочку.

Над головой ветер тихо шумел в соснах, а под полом был слышен мерный плеск волн. Дул ровный восток и загонял волны точно в гавань. Сквозь щели пола холод проникал в землянку, и Сливу очень выручал космический, непродуваемый материал спального мешка.

Во сне он видел отца Ианнуария. Старый монах стоял в черном подряснике посреди огромного пустого зала и зачем-то держал в руках тяжелое красное знамя, опустив его книзу. Седая голова его была непокрыта, а борода намокла от слез. Серый свет из стрельчатых окон мутными потоками пересекал зал, и пыль клубилась в них над дощатым полом. Слива увидел себя уже наголо бритым и безбородым, бредущим к святому отцу за благословением в измазанном жиром, сажей и побелкой камуфляже. Он очень удивился во сне, потому что старик, вместо того чтобы перекрестить и положить ему на голову сухую и теплую ладонь, смотал флаг и отдал ему, солдату-новобранцу, как копье.