Александр Бушковский - Рымба

– Языкастый он, не хуже тебя, дядя Савватей! – улыбнулся Петя. – Так меня обматерил, что даже у флотских уши завернулись.

Ухмыльнулись мужики.

– В архангельском порту дружил я с аглицкими моряками, – рассказывал Пётр Митрич, – так они обучили меня своему кулачному искусству. Называется бокс. Бокс, говорят, это вам не мордобой, а общение меж жентельменами с помощью рук.

– Меж кем?

– Это у них так уважаемых мужчин называют. Для начала достаточно двух ударов, левой сбоку и правого прямого. Но этому молодцу хватило и одного – левого бокового. Приложился я слегка, он и улегся под лоток…

– Неспроста же тебе дед прозвище дал! – перебил, смеясь, Тимофей.

– А это тебе, брат! Держи. – И Пётр вручил Тимоше сапоги мягкой кожи, высокие, подковками подбитые. – Размер-то у нас одинаковый, надо полагать… Да, гляжу, какие-то два старичка подбегают – ножички вынимают…

– Да как же они?!.

– Молчи уже, раб Божий! – заткнул отец Митрофан Савватея.

– Тут-то мне пистоль именной и пригодился. Зря, что ли, меня им сам вице-адмирал Бредаль одарил?

– За что же это?

– За Крымскую кампанию, за Арабатскую косу. Ну да палить и не пришлось. Достал пистоль я, говорю: “Покумекайте, ребята, оно вам надо? Одного застрелю, другого повалю, а потом «Слово и дело!» крикну. Думаете, дремлет Тайная канцелярия? Иконы эти из моей деревни, и купить их там вы никак не могли!” В общем, отдали все, что сперли. Пожалел я их, не стал урядника звать. А то вырвут ноздри босякам, опять в Сибирь отправят в кандалах…

– Познакомься-ка, Пётр Митрич, – снова прервал его Тимофей, – супруга вот моя, Анна Петровна, а это сыновья. Андрей и младший Митя.

Замолк Петруша, ошарашенно стоит, во все глаза на них глядит, не шевелится. Через минуту выдохнул, сказал Анюте:

– Рад познакомиться! – и пожал парням руки. – Однако взрослые уже мужчины!

– Старшему шестнадцать, младшему четырнадцать, – представил их отец, – такие же, как мы с тобой. Один у горна кует, другой за веслами поет!

– Не откажите, Анна Петровна, примите подарок для вашего семейства! – И Петя выхватил из лодки вещмешок. – Тут разные гостинцы, безделушки, авось и пригодятся в хозяйстве… Но где же?..

– Дома она, дома, – успокоила его мать, – зайди да поздоровайся. Одна она, уж девять лет как вдовствует.

Вошел Петя в избу – тишина и полумрак. Сидит Лина у окна, подол на коленях ладонями разглаживает, пальцами охаживает.

– Здравствуй, Лина…

– Здравствуй, Петя.

Помолчали. Друг на друга поглядели.

– Образок твой я недавно Митрофану отнесла, нужно было так, – наконец сказала Лина.

– Бог с ним, я тебе кольцо привез, – ответил сипло Петя, – и серьги жемчужные.

– Ох, не надо ничегошеньки, Петя, мой хороший! – тяжело вздохнула та. – Сколько лет уже прошло. Одна я привыкла, и ты, наверное, тоже. А вместе жить – только людей смешить. То и осталось нам, что в церкви по праздникам рядом стоять…

– Ну уж нет, моя родная. – Петруша прокашлялся, и голос окреп. – Не для того все эти годы я об тебе одной мечтал, чтобы курс теперь сменить и дрейфовать по ветру! Дом этот мне тоже не чужой. Так что пусть мои пожитки здесь немного постоят, а я пойду хозяйство в порядок приведу.

Он поставил тюк с вещами посреди избы и пошел в сени, а в дверях добавил:

– И с дочками нашими, изволь не удивляться, я как-нибудь язык найду…»

Стёпку проводили хорошо. Весело, легко и с прибаутками. Митя восседал во главе стола, перед каждым тостом кряхтел от важности момента, приговаривал: «Верно, мужики?» или «Правильно, девушки?», обращаясь то к расположившимся рядом Волдырю и Сливе, то к жене и дочери, меняющим что-нибудь в сервировке. Степан сидел напротив отца, чуть пригублял из рюмки, слушал, молчал и улыбался.

Даже Манюня пришла чаю с девушками попить, поворчать на Волдыря. Волдырь же со Сливой вели себя прилично, выпивали и закусывали в меру. Слива пил из своего стакана. Волдырь нахваливал хозяек, шутил, цеплял языком Манюню и с серьезным видом давал простые, ясные как день и очевидные наставления новобранцу. Люба была спокойна и ласкова с сыном, грустила только Вера.

– Веруня, ма шер ами, не расстраивайся! – утешал ее брат, садясь рядом и обнимая за плечи. – Не успеешь удивиться, а я уже тут. Зима-лето, зима-лето – и тут! Ну? Я тебе еще и жениха в армии найду, героя и красавца, спасибо скажешь! А дя Слава с дя Вовой пока за меня теляток и свиняток попасут, в хлеву обиходят!

– Болтун ты, Стёпка! – не поднимая головы, отвечала сестра. – И балбес!