Александр Бушковский - Рымба

Ветер нес их мимо Рымбы. Чтобы попасть домой, нужно было двигаться под углом к волнам. Взбираться на них, пробивая носом самые высокие, потом резко разворачиваться на одном из гребней и, балансируя на нем, лететь в обратную сторону. Повернуться бортом к волне в нижней точке означало либо перевернуться, либо зачерпнуть полную лодку воды со снегом и все равно пойти на дно.

Слива одной рукой держался за борт, другой вычерпывал кастрюлей воду из-под ног. Ему было все же легче: он скрывался за стеклом и волны не били его напрямую, как Митю, прятавшегося от них под капюшоном рокана. Помпа своим шлангом выстреливала воду из лодки за борт, но все же не справлялась. Лодка наполнялась снежной кашей. Митя, удерживая рулевую рукоятку, свободной рукой бросал эту кашу в волну.

– Все, идем по ветру! – наконец крикнул он Сливе. – Куда-нибудь да вынесет!

Он круто развернул «Казанку», поставил ее кормой к ветру и чуть сбавил обороты мотора, чтобы удержаться на вершине. Лодка застыла в полете, толкаемая озером прочь от дома. И едва только они поймали спинами ритм шторма, как ветер стал стихать, остыл и превратился в бриз. Снежный заряд иссяк. Шапки пены растворились в волнах, остался лишь накат, сквозь который все же можно было пробиваться.

Быстро темнело. Вдалеке на берегу тепло и маняще засветились огни села.

– Здесь переночуем! – Митя поежился. – Сырой весь, как Волдырев ястреб…

«…Хоть Рымба и на острове, а при царице-матушке Екатерине Алексеевне и она разного горюшка отведала, как и вся наша мандера, все побережье. Подчистую мужиков, эх, от мала до велика, к Александровским заводам приписали, последних вольностей народ лишили. Ни в мещане записаться, ни с земли в слободу уйти. А в конце мая года шестьдесят девятого указ Сенатский вышел – хоть плачь!

Подушная подать так взросла, что не продохнуть, а оброк и того хлеще! И в заводах теперь надо день и ночь работать всем, от детей до стариков. Царицыны временщики то с турками воюют, то со шведами, а в их честь мужики наши „тягло по силам” тащат. Оно, конечно, воевать, наверное, надобно, только нам и без войны трудов хватает…

Графья Орловы да князья Потемкины – господа героические, врага крестьянской кровушкой воюют-потчуют, поместья получают, ордена на лентах через груди вешают, а приказчики в заводах не стесняются, приписных мужичков сапожками пинают, рабами обзывают. Для краткости. Потому что теперь только дворяне имеют честь и право.

С российского юга целыми семьями люд бежит от помещичьего произвола да лихоимства чиновничьего. А с заводов работяги сотнями в леса уходят, обнищали императрицыной заботой. Ловят их солдатские команды, ноздри рвут, кнутами до костей обдирают, в Нерчинскую каторгу ссылают. Из-за Урала, наоборот, к нам в Кемь, к едрене матери, беглых шлют, чтоб не баловали там у себя.

Деньги Катькины дешевеют, из бумаги делаются. Министры жиреют, казну уворовывают, полон двор столичный французов да голландцев. Сама же государыня-хозяюшка иноземным филосо́фам письма пишет мелким почерком, о том, как вольно процветает Богом вверенная ей Расейская держава. К своим депешам кошельки присовокупляет, поскольку в нашего Бога иностранные мыслители не верят, а за монеты и банкноты оды ей поют по нотам, обзывают мудрой Семирамидой и матерью просвещения.

Однако рымбарям об этом неизвестно, да и откуда бы? Но вот картечь из пушечек карательных над головами посвистела, когда батальоны князя Урусова из столицы прибыли бунт мужицкий усмирять. На соседнем острове, в Кижском погосте, собрался окрестный народ, друг другу жаловался, недовольство высказал. Порешил, что нельзя жить вот так, полувпроголодь. Заводским приказчикам объявил, что в дубье поднимется, коли послабления не выйдет.

Те, спесивые ребята, слушать выборных не стали. Или побоялись, что начальство заводское их самих взашей вытолкает, со смердами, с холопьями смешает. (Хотя кто они, как не холопы?) Доложили руководству. Эти – князьям. Меж князем и мужиком тысяча лет страха и ненависти, вот благородное дворянство жалобу царице и выкатило. Та недолго думала, отправила карателей. А кто каратели? Обычные солдатики, из таких же крестьян-мужиков, только других волостей.

Поначалу-то служивые маленечко народишку убили. Не так чтоб сильно много, а все же. Потом немножечко казнили – и того меньше. Пару сотен наказали для острастки, в каторгу отправили. Остальные мужички присмирели до поры. Видать, осталось страху-то. Не все терпенье кончилось, не все жилы из местных вытянули государственные люди, еще лет на полтораста терпежу нашлось. Но с другой-от стороны, и Емельян Иваныч Пугачев уже был на подходе, жаль, не в наших краях…