Александр Бушковский - Рымба

Нет, не стали рымбари по лесам разбойничать, какой толк? Семьи с голоду помрут, и кому ты что докажешь? Ну убьешь пяток солдат, а у них самих детишечки в России. В общем, только и нашлось дел, что убитых схоронить, а потом работать днем и ночью да Богу молиться.

…Вот один солдатик тут попал-прибился, по имени Андрей, гренадер стрелковой роты пехотного полка. С того все началось, что он при ветре за борт выпал. Княжьи войска, когда на наших островах бунт подавили, свои пушки зачехлили, на суда их закатили, сели в струги да карбасы и на мандеру отправились, на зимние квартиры. Сей же час ветерок поднялся, карбасик раскачал, одна пушка отвязалась, к борту покатилась. Андрюха ну ее хватать, да где там – сорок пудов чугуна! Вывалился за борт вместе с пушкой. Бултых – сорок локтей глубина! Даже шапка не всплыла.

Командиру доложили, тот ругаться на чем свет! Хрен с ним, с Андрюхой, кричит, нарожают еще бабы таковых Андрюх, а вот пушка-то казенная! Кто привязывал, кто отвечать будет?! Так он и будет отвечать, оправдываются унтера-сослуживцы, он вроде бы и привязывал. А с утопшего какой спрос? Да он ведь еще и сирота, кажись… Точно, мамка с папкой в голодный год в Тверской губернии опухли ну и померли, помещик его в рекруты и отдал.

Списали пушку на Андрюху, а он возьми да вынырни у Рымбы-острова, у северного берега. Как раз флотилия карательная мимо проходила, но сивые вихры его в волнах не обнаружила.

Не потому я занырнул, говорит Андрей рымбарям, на берег выходя, что мечтал пушку спасти, а оттого, что храмы ваши Божии увидел, когда в толпу из пушки этой целился. Церквы разглядел янтарные, соборы многоглавые, на небе сером – золотые. Не могу такую радость бросить, на провиант сменять. Хотите – верьте, а не стрелял я в мужиков ни из мортиры, ни из мушкета. Не солдатское это дело – в православных целиться.

Пусть поначалу и готовы были рымбари забить его колами да обратно в воду скинуть, корюшке скормить, но потом видят – не боится гренадер, хоть слезы светлые глотает, а от смерти не прячется.

Нацедили тогда браги, напоить решили до соплей, вздумали проверить, что за человек. Где бывал-воевал, что видал, расспрашивают. Отвечает – был в Крыму, на Кавказе, видел турок, янычар. Выпил ковш, другой налили. Как война, что о ней сказать можешь аль желаешь? Сказать-то могу, да не желаю. А все же? Подносят третий ковш, мол, помяни убитых, и наших, и своих. Осилил его Андрюха, глаза утер и говорит заплетающимся языком:

– Кто в штыки не подымался, тот войны… – рубанул рукой по воздуху, – и не касался! Вот так! – Голову повесил, стоит – качается.

– Правду говорит солдат, – заступился за него иерей Дмитрий Тимофеевич, – мне давным-давно батюшка Митрофан точно так же сказывал. Он хоть сам и не воевал, но ему про то отец Моисей объяснял, а отцу Моисею старики верили, не так ли, братья-сестры?

– Так, батюшка, так, – за всех племяннику ответил старый Пётр Митрич, Каменный Кулак. – Пускай служивенький очухается. Авось деревне пригодится.

– Возьмите меня, отче, в храм к себе пономарем, – говорит солдат Андрюха, сам икает, – я и грамоте обучен. И работу знаю разную.

– Что ж, видно будет, – согласился отец Дмитрий, – пойди проспись пока.

В деревне всем Андрюха глянулся. Мужикам – что работает, молчит, на глаза не суется, ведет себя тихо и скромно. Бабам – по тем же причинам. Девушкам солдатик нравится: высокий и в плечах широк. Разве что парни молодые слегка недовольны. Только это баловство – он на девок не глядит, все живет при церкви. С детьми прихожан деревенских ласков и весел и старикам-старухам помочь не отказывается.

Старой знахарке Лине, Петра Митрича жене, по душе он пришелся. Муж ее, хоть и Каменный Кулак, а глазами ослаб, половины работы не видит. Дочки замужем в чужих весях, внуков нянчит редко. Племянники, Тимофея сыновья, – один батюшкой в деревне, другой сгинул на отхожем промысле. Андрюха же пилу Митричу настроил, дров с ним дружно напилил, потом для колуна рукоятку вытесал, заменил и дрова эти расколол. Сложил в поленницу белым шатром. Аккура-атненько!

Лина его рыбником угощает, киселем потчует, про семью выспрашивает. А пока он ест, она ему деревенские сказки рассказывает. Все, что от Илвы, матери своей, узнала, а та от Лемпи и Мирьи. Уж а до тех-то чуть ли не от Урхо-старшего и его Таисьи легенды дошли. Между прочими делами и о том она поведала, как в стародавние времена, еще до Христа Бога, завладел этими землями один могучий конунг-князь по имени Олаф Хитрый.