Александр Бушковский - Рымба

– Ребята, – говорит он обозным, – вы его тут подождите, я вам скоро его верну. А вы, товарищи мои, – обращается к своим людям, – пойдемте-ка со мной ко мне в Па́нилу. Друга я встретил. Не отставайте, а то последним браги не достанется.

В лесу стояла лошадь, запряженная в сани.

– Миша! Гриша! – позвал Еремей Степаныч и пояснил Митрию: – Сыновья мои с нами поедут.

Последнее, что слышал Ваня Каргопольский от Еремея, когда тот увозил Митрия, было:

– Теперь твой обоз никто тут не тронет, до моей границы далеко…

Что поделать? Развели обозники костры, согрели в котлах воды, из снега натопили. Распрягли лошадей, напоили, кинули сенца. Сидят, ждут. Ночку у огня скоротали, удивляясь, радуясь, что так все обернулось.

Утром, только рассвело, копыта глухо стучат, снег скрипит под полозьями. Привезли Миша и Гриша, здоровущие ребята, Митрия обратно. Митя крепко пьяненький, едва из саней выбрался. Гриша ему бутыль с собой сунул, а Миша – тюк увязанный с добром да кошель с серебром. Поклонились парни Митрию в пояс, уложили в обозные сани под овчинный тулуп, пусть спит-отдыхает.

– Земляк ваш, Митрий Николаевич, – говорит Гриша обозным, – герой и батюшки нашего ангел-хранитель. В бою от смерти его спас. Так что уважьте, мужики, домой его доставьте. И отцу Моисею поклон передайте от Еремея Пушкаря. Еремей Степаныч в его расчете службу начинал.

– Серебро ему на храм отдайте, – добавил Миша, – подарки жене и дочкам Митрия, а нас за задержку в пути простите. Если кто верст на сто вокруг вас остановит, объясните, что с Еремой Пушкарем рассчитались. Коли не поверят, скажете слово такое: “Хуже страха только срам!” Запомнили? Ну, прощевайте!

Пополз обоз дальше, в родную сторону. Митя в санях кемарит, Ваня рядом шагает.

– Вот так, дружок ты мой, пирожок, в жизни бывает! – проснувшись, говорит Митя хриплым голосом. – Один по лесу рыщет, другой на костыле хромает. А встретятся – третий словом Божиим их обоих покрывает. Глотну-ка я из фляги, замерз что-то.

Приложился – потеплело. Из-под тулупа выбрался, сидит в санях да на морозе без шапки.

– Эх, обещал жене из стопарика цыганского пить, а сам дома его забыл, вот и захмелел вчера с Еремеем. Сколько лет с командиром не виделись, а он вишь как обрадовался! С семьей возил знакомить.

Митя снова глотнул, вздохнул и продолжил:

– А семья как у меня. Жена, два сына-молодца да две дочки-невесты.

– Что-то невесело ты, дядя Митя, об этом говоришь, – чуточек удивился Ваня.

– Детки мои все родные, да вот не кровные…

И рассказал под бражкой Митя Ване историю своей семьи.

– Не дает Господь нам деток, – под конец рассказа уронил голову Митя, допив бутыль, – видно, грешен я.

– Ничего, Митрий Николаич, авось внуков понянчишь! – утешил его Ваня и накрыл в санях тулупом.

Долго полз домой обоз, а все-таки добрался. По дороге Митя, на морозе похмеляясь, крепко захворал, забредил, привез его Ваня на родину в жару. Показали рымбари дорогу Ване к Митиной избе, подъехал он в санях к воротам. Семья встречает, удивляется.

– Здрасьте, люди добрые! Помоги, Тимофей Митрич, – говорит Ваня, сам лошадку под уздцы во двор ведет, – батюшку твоего в дом отнести. Болен он.

Забегала семья. Тимоша с Ваней Митрия на постелю понесли, старый Коля-Укко закряхтел, лошадку выпрягая, а Илва с Лемпи давай больного поить, обтирать. Девушки же, Лиза с Линой, стали на стол собирать, надо ж гостя накормить с дороги. Сами на него украдкой с-под ресниц поглядывают.

Только уложили Митрия, вышел Тимофей во двор деду помочь, сани разгрузить, в подклеть затащить. Тут и улучил Иван минутку, сунул Лине в руку Петькин образок.

– Утонул его камушек в твоем озере, – говорит.

Та вся вспыхнула, дыханье потеряла и к себе в закут убежала. А Ваня к Лизавете подошел, серьги ей хотел отдать, да нечаянно в глаза ее чухонские, как ламбы, глубокие, взглянул и забыл, в каком они кармане, серьги эти.

После уж опомнился, рассказал семье, как с Петрухой познакомился, с ним местами поменялся, как на верфи тот остался. Пока говорил, все на Лизу глядел, а та на него. Тюк с разбойничьим добром принес и старикам отдал. Вручил платок цветастый Илве, в пояс ей поклонился да и рубанул с плеча:

– Отдайте, матушка, за меня дочь вашу старшую, Лизавету! Просил меня Пётр Митрич за нею приглядеть, а как я пригляжу, если дальше идти надо?

Выслушала парня Илва, на дочку поглядела да и говорит:

– Ты, Иван, ее саму спроси. Коль она согласна, присылай сватов!