Александр Бушковский - Рымба

Тут нужно малость досказать об Мите с Илвой. Своих детей у них так и не вышло, вот Митя с этакой печали и начал бражку варить, медовый самогончик гнать. Все чаще улыбался невпопад. Он пьяненький был добрый, драться не лез, костылик в сторону отложит и режет ножичком свистульки из ольхи да из черемухи. Потом раскрасит их охрой и купоросом, нарядные выходят. Свистят заливисто. С прищелкиваньем, словно скворушки. И раздает соседским детям.

Илва, бедная, тоже маялась. Женщина сильная, рожать могла бы, а Господь не дает. Да и мужа потерять теперь стала бояться. Поплакалась отцу Моисею, тот велел Митю привести. Привела – у мужа крест на шее, а в глазах ни веры, ни надежды. Бывает ли без них любовь? Навряд ли. Не говорит с отцом Моисеем Митя, не хочет вспоминать, что на войне делал, что видел. Так и пошел домой. Налил чашку бражки, уснул, сидя на завалинке.

Тогда опять пришел к Илве Ванька-цыган с Мирьей. Достал из кармана стаканчик, которым дочку их лечил. Отдал ей, мычит, чуть не плачет.

– Если не может без браги, – объясняет Мирья Ванькино мычание, – пусть из него пьет. Поставь условие! Он мужик добрый, согласится…

И впрямь, взял Митя стаканчик, в карман его убрал, с собою носить начал. Немного времени прошло, как будто ожил Митрий. Перестал меды варить, решил с Петькой в Питербурх сходить. Помимо рыбы да икры, продать на ярмарке свои свистульки.

Время пришло, встали дороги ледяные по водам, снежные по суше. Рымбари набили сани рыбой, обоз в столицу тронулся. Проводила семья Митю с Петькой, женщины всплакнули, старый-дряхлый Коля-Укко покряхтел, вздыхая. Только скрылись путники за ропаками, только стих бубенцов звон, не выдержал Тимоха, отвел Лину в сторонку:

– Выходи за меня!

Испугалась Лина:

– Что ты, Тимоша, ты же мне брат!

– Сама знаешь, не родной, а сводный!

– Все равно как родной, я на твоих глазах выросла! А ты со мною нянчился…

– Нет мне жизни без тебя…

– Ну не плачет по тебе мое сердце! – расплакалась девчонка.

– А по нему плачет?! – разозлился Тимофей, махнув рукой обозу вслед.

Промолчала Лина, глаза опустила.

– Все равно тебя дождусь, моя будешь! – отрубил Тимоха.

На том пока и замолчали.

А обоз в столицу прибыл – ух ты да ах ты! Домы каменные, в три этажа, издалека видны! Мосты могучие, две телеги могут разойтись. Еще в город не въехали, а уж народищу вокруг! Чисто на ярмарке. Бабы, мужики. Дети, старики. Мастеровые и купцы, всякие иностранцы. Все бегут куда-то, что-то все кричат. На куче камней при дороге пареньки ушлые сидят и камнями этими торгуют.

Посмеялись рымбари такой торговле, а парнишечки толкуют: “Вы не смейтесь, ребятушки, зубы не сушите, в город вас без камушков не пустят. Императорского указу никто еще не отменял. Все дома в крепости велено из камня строить, и кто торговать приезжает – с каждых саней по два пуда камней!”

Не поверили обозники, дальше поехали. А у моста застава. Солдатики усатые – шляпы-треуголки, зеленые мундиры да фузеи со штыками – обоз обратно заворачивают. Или камни везите, или налог платите, говорят. А где денег взять на мзду, не наторговали еще! Пришлось одни сани обратно за камнями отправлять. Теперь уже камнеторговцы зубы скалят. Хорошо хоть согласились свой товар на рыбу обменять.

Камни отгрузили, кое-как въехали, до рынка добрались. Мужики расторговались, Митрий свистульки разложил, а Петруха в доки валенки направил. Ищет, где кораблики починяют, где лес из мачт растет. Идет на запах, ведь и зимой морской ветер солью пахнет, а струганые борта кипящей смолой мажут. Дорогу у разных людей спрашивает, на дома, мосты удивляется, от повозок шарахается.

Вышел к верфям, рот открыл: на стапелях корабль стоит, будто в воздухе летит. Словно птица в небе! Плотники его починяют, по трапам, точно муравьи, досочки таскают. Другие мужички по вантам ползают, как пауки. Кто швы конопатит – тупо стучат киянки. Кто медные гвозди бьет – гулко гудят молотки. Пилы дерево грызут, топоры щепу сеют. Костры вокруг горят, котлы на них кипят. Рабочего люду – как чертей в аду!

Идет мимо паренек, с виду – ровесник Петькин. Жилистый, высокий, из-под шапки кудри темные. Доски длинные да гибкие на плече несет. На лице тревога, а в глазах зеленеет печаль.

– Слушай, друг! – окликнул его Петька. – Скажи-ка…

– Отдохну чуток! – решил паренек и бросил доски под ноги. Лицо вытер рукавом фуфаечки. – Что тебе сказать-то, землячок?

Помялся Петька да и решился:

– Когда этот кораблик в море выйдет?