Константин Минин - Своя правда

Виктор неподвижной глыбой нависал над нами, его крупное тело загораживало для меня полкомнаты и, украдкой выглядывая исподлобья, я боролся со жгучим желанием пихнуть кулаком в живот этого не в меру любопытного и без всякой меры бестактного бугая.

«И что ему нужно? Зачем он так нависает над нами? Зачем он вообще так близко подошел? Боится что-нибудь интересненькое просмотреть!», — крутились в моей голове мысли.

Этот вопрос настолько занимал меня, что в какой-то момент я даже забыл думать о маме и о том, где мы находимся.

Я отодвинулся к дальнему краю кровати и, увидев Виктора с другого угла, не имея сил больше сдерживаться, расхохотался.

Виктор в неестественной позе, стоя перед кроватью, на далеко вытянутой прямой руке держал все ту же стеклянную бутылку, привязанную прозрачным шлангом чуть ниже маминого локтя. Рядом на полу валялся штатив.

* Настя *

Домой мы приехали уже после обеда. Таксист остановил машину напротив нашего подъезда и, не дожидаясь маминых указаний, я вышла на улицу. Мама задержалась в автомобиле. Стоя одна во дворе своего дома, я изо всех сил старалась не озираться по сторонам, несмотря на то, что меня все больше захватывало чувство неосознанного, постыдного страха. Я чувствовала, как кто-то, прячась за границами моего поля зрения, крадется, бесшумно ступая мягкими подошвами, еще немного, и он обрушится на меня с неизбежным разоблачением всего случившегося. Мне казалось, что все вокруг знают правду и только ждут удобного случая, чтобы вывести меня на чистую воду.

Ошеломленная новыми для меня ощущениями я старалась как можно ближе прижаться спиной к разросшемуся, давно нестриженному кустарнику в палисаднике. Дверка такси открылась и из нее, на ходу застегивая сумочку, вышла мама. С чувством благодарного облегчения я отправилась вслед за ней.

На прикосновение ключа домофон откликнулся протяжным писком, я дернула на себя подъездную дверь, пропуская маму вперед.

Дома мы встретили отца. Он стоял в прихожей, готовясь выйти, одетый в своей неизменной кепке, с большой спортивной сумкой в руке. Наше возвращение смутило его.

Пропихнув меня вглубь квартиры, мама захлопнула входную дверь и, скользнув беглым взглядом по папе, бесцветным голосом произнесла:

— Привет.

— Привет, — так же без интонаций ответил он, ставя сумку на пол.

— Куда-то уезжаешь?

— Да.

— В командировку? Надолго? — стягивая с себя куртку и не глядя в сторону отца, спросила мама.

— Я ухожу. Навсегда, — ответил он, садясь на невысокий обувной шкаф, выполняющий по совместительству роль скамеечки для переобувания.

— Куда уходишь? — прекратив раздеваться и повернувшись всем телом к мужу, спросила мама.

— От тебя ухожу, — вымученно ответил он.

— Зачем? — спросила мама, по-видимому, все еще не до конца понимая сути его слов.

— Я тебя не люблю больше, — с какой-то обреченностью в голосе сказал он.

— Не говори глупостей! — раздраженно проговорила мама и коротким жестом повесила свою куртку на прибитую над его головой вешалку.

— Нам нужно поговорить по поводу Насти, — после небольшой паузы продолжила она.

Отец ее перебил, сказав:

— Нам давно нужно поговорить по поводу нас.

— Сейчас это неважно! — все больше раздражаясь, возразила мама.

— Я развожусь с тобой! — все так же, не давая ей закончить фразу, слегка повысив надрывный голос, сказал отец.

В квартире повисла неловкая пауза, я старалась издавать как можно меньше звуков и не попадаться им на глаза, в голове вертелись мысли, смутные воспоминания, ранее услышанные мной нечаянные фразы, события. Все постепенно склеивалось в яркую и всерьез пугающую картину крушения мира.

— А как же я? — после минутной паузы сдавленным и немного севшим голосом спросила мама.

— Ты меня тоже больше не любишь, хотя знаешь, мне кажется, что ты никогда и не любила меня, — ответил отец, стараясь не понимать сути маминого вопроса.

— Знаешь, Люда, наша семья строилась на моей любви и твоем позволении любить. И вот теперь все кончилось, любви больше нет ни у тебя, ни у меня.

— У тебя кто-то есть?! — то ли зло утверждая, то ли спрашивая, выкрикнула она.

— Нет.

Мама в недоумении посмотрела на него с видом человека, отвлекаемого от важных дел какими-то глупостями, после чего спросила:

— Тогда зачем ты уходишь?

— За тем, чтобы дать тебе и мне второй шанс.

— Шанс на что?

— На любовь.

Папины слова, его спокойствие и абсолютная, с точки зрения мамы, неаргументированность решений и ответов раздражали ее.