Константин Минин - Своя правда

— Да? — удивленная необычным для нее напором, переспросила я маму.

— Да! — проговорила она, утвердительно кивая.

— Я все видела. И кровь на полу. И этих безумных парней.

По тому, как она выговорила последнюю фразу, было понятно, что ей нравилось называть их безумными.

— Не говори ничего, я знаю, что они тебя изнасиловали! — с каким-то странным огнем в глазах проговорила она.

— Мама, но я сама…

Мама не слышала моего объяснения, сформировавшаяся в ее голове гипотеза влекла ее все дальше от истины.

— Они наркоманы. Ведь так, Настя? Они чем-то опоили тебя!

Борясь с соблазном пройти по простому пути, согласившись с мамой, я еще несколько раз пыталась подобрать слова и рассказать ей правду, но ее уверенность и горячечный напор, в конце концов, заставили меня отложить объяснения на потом. Я решила не спорить, по крайней мере, до тех пор, пока не успокоятся она и моя головная боль.

Все то время, пока я валялась в постели, мама плотно окутывала меня своей любовью и заботой, несмотря на ее печальные вздохи и унылое выражение лица, она все же выглядела бодрой. Казалось, что забота обо мне, даже в такой неоднозначной ситуации, делала ее… нет, не счастливой, а живой. Мама в это утро, да и впоследствии, напоминала мне человека, очнувшегося от глубокого сна и ощутившего впервые за долгое время пусть горький, но все-таки вкус жизни.

Она даже пыталась, как в детстве, подоткнуть под меня одеяло и очень расстраивалась, когда я расправляла его обратно. Казалось, ей доставляла искреннее удовольствие забота обо мне, она приготовила куриный бульон, насушила в духовке сухарей и пыталась с ложечки накормить меня.

Я не могла, да и не хотела противостоять захлестнувшей меня волне маминой заботы. Складывалось впечатление, что произошедшие со мной события смели какую-то плотину в ее душе, и теперь без каких-либо препятствий и условностей она изливала на меня потоки не растраченной за последние годы любви.

Когда, спустя примерно час, я все-таки поднялась, она помогла мне одеться и увезла в полицию, где я впервые от начала до конца услышала мамину версию ночных событий. Мама с таким жаром и уверенностью рассказывала все то, что, как ей казалось, произошло, полицейский с таким искренним участием ее слушал, они так увлеченно обсуждали подробности не произошедшего, что, в конце концов, я не решилась им перечить, хотя, судя по всему, они и не стали бы меня слушать.

Вот так и появилась на свет, а потом окончательно вытеснила правду история о моем изнасиловании. Я не хотела никому врать, но сначала мне дали написанное мамой заявление, и мне показалось, что если я не соглашусь с ним, то поставлю маму в неудобное положение, а потом полицейский начал меня опрашивать, и только тогда я поняла, в какую ловушку я себя заманила.

Я не могла говорить ничего, что противоречило бы написанному в заявлении, не выставив при этом маму и себя лжецами, и поэтому, отвечая на вопросы, я подтвердила все ранее написанное мамой. Полицейский, пытаясь быть деликатным, старательно избегал вопросов, касающихся самого события, спрашивая в основном о том, кто был в гостях у Михи и где находится его квартира, лишь мельком касаясь темы самого изнасилования. По большому счету, можно сказать, что мне и не пришлось врать, я просто не рассказала правды, а он не утруждал меня расспросами о ней.

После того, как были оформлены все бумажки, полицейский попросил меня и маму расписаться в уведомлении об ответственности за заведомо ложный донос, именно тогда дверь обратного пути для меня закрылась окончательно, говорить правду для меня теперь стало не только трудно, но и попросту опасно.

* * *

Таксист вез нас домой, то и дело поглядывая на маму в зеркало заднего вида. Это был какой-то странный таксист. Он все утро возил нас из дома в полицию, из полиции в больницу, ждал нас там, а вот теперь везет домой, но ни разу я не видела, чтобы мама рассчитывалась с ним.

По манере его поведения мне показалось, что он с мамой знаком и, лишь когда мама назвала его по имени, попросив остановился около продуктового магазина, я поняла, что это и был тот самый Олег Игоревич, с которым она забирала меня от Михи.

* Сергей *

Несмотря на желание Виктора непременно отвести меня домой, я настоял на том, чтобы первым делом мы навестили маму. После непродолжительного спора, он, с явным неудовольствием, потащил меня пешком в больницу.

По пути, борясь с дремотной зевотой, он без умолку твердил мне о ее диагнозе и о том, что, если бы в момент приступа она была одна, все могло кончиться плохо. По его словам получалось, что именно из-за моей безответственной неблагодарности, у мамы случился приступ. Он ни разу прямо не сказал мне, что я виноват, но его назидательный тон был красноречивее слов.