Борис Дышленко - На цыпочках

Полковник замолчал и некоторое время сидел неподвижно. Шпацкий осторожно взял со стола жетон и положил его в нагрудный карман. Застегнул пуговицу.

— Так как, полковник? — спросил я. — Как с моим делом?

Полковник посмотрел на меня, перевел глаза на Шпацкого:

— Чтоб к вечеру был кот.

Остаток дня я слонялся по нашей с женой комнате из угла в угол, не зная, чем мне занять себя, вернее, будучи не в состоянии чем-нибудь заняться, как будто я был неприкаянным или каким-нибудь другим. Я не был уверен, что Шпацкий даже после такого строгого приказания, полученного им от полковника, сумеет найти кота в такой короткий срок, однако я все же надеялся, что к вечеру он добудет хотя бы какие-то сведения, которые мы сможем использовать в наших совместных поисках. До той же поры я решил ничего не предпринимать. Жена, чувствуя мое беспокойство, время от времени улыбками и ласковым подмигиванием пыталась меня ободрить и успокоить, но вообще она была занята чтением новой английской или американской книжки и просидела весь день на диване, покинув его только один раз, для того чтобы разогреть и подать на стол обед, но мне и кусок в горло не лез.

К вечеру мое беспокойство и напряжение так возросло, что я уже почти бегал по комнате, останавливаясь лишь за тем, чтобы прислушаться, не идет ли Шпацкий с известиями о коте. Он появился только в девять часов вечера. В это время я стоял у стола, задумавшись неизвестно о чем, и даже вздрогнул, когда он остановился в неожиданно распахнувшихся дверях.

Шпацкий остановился в неожиданно распахнувшихся дверях и, на секунду задержавшись там, неприязненным взглядом оглядел комнату. В правой руке он дулом вниз держал короткий десантный автомат, а в левой какой-то защитного цвета хаки матерчатый сверток. Он тяжело шагнул в комнату и подошел к столу, у которого я стоял.

— Вот, — мрачно сказал он, — владей.

Сверток с деревянным стуком упал на стол. В напряжении и как будто в каком-то предчувствии я замер. Моя жена встала с дивана и тоже подошла к столу.

— Вот он, — повторил Шпацкий, — вот твой кот.

Он откинул в сторону полу лежавшей на столе десантной куртки, потом откинул рукав, вторую полу, и я увидел своего кота. Он лежал на боку, запрокинув свою мордочку назад, его окровавленный и засохший рот был широко открыт и лапки как будто пытались бежать. Сейчас он казался мне очень худым и плоским, его пушистая шкурка потеряла свой блеск и была неживой и матовой, а на боку были две небольшие круглые дырки, окруженные слипшейся и высохшей в крови шерстью.

Весь воздух вышел из моих легких, и я не заметил как. Я осторожно положил на кота свою ладонь — он был холодный и очень твердый, как деревянный. Я вспомнил сказанные тем маленьким мальчиком слова: «Они твердые-твердые, они стукают».

Я молчал.

— Да, могу тебя обрадовать, — сказал Шпацкий, — полковник Шедов считает, что с тебя можно снять всякие обвинения: дело в том, что в данном случае ты не являешься жертвой, — Шпацкий вздохнул. — Жертва — кот, — сказал Шпацкий, — следовательно, он кому-то и напакостил.

Я не знал, что ему отвечать: бедный кот... чтобы он кому-то напакостил?..

Я погладил жесткую мертвую шею и нащупал след от цепочки. Эта серебряная цепочка от бывшего медальона и жетон с выбитым на нем номером, адресом и кличкой моего кота, — всего несколько дней назад я надел ее на него.

— На нем была цепочка с жетоном, — сказал я, ничего не имея в виду, а просто так, чтобы что-нибудь сказать и вместе с этим незаметно выдохнуть воздух, которого слишком много накопилось, так что он мешал мне дышать, — была цепочка с жетоном, — сказал я, — хотя я даже не думал об этом жетоне.

Но Шпацкий понял меня иначе.

— Мог бы и не мелочиться, — сказал Шпацкий и бросил цепочку рядом с котом на стол.

Мне не нравилось его имя. Нет, я не собираюсь обобщать. Почему бы человеку и не быть Альфредом, если ему так нравится? Или, скажем, доставляет удовольствие. Тем более, что человек, как правило, не сам выбирает себе имя среди других более или менее благозвучных имен, а получает его в наследство от своих родителей. Как утверждает народная мудрость, сын за отца не ответчик, особенно если он иностранец, и в силу национальных традиций ему при рождении присваивают иностранное имя. Ведь бывают же, например, Альберты. И Арнольды тоже бывают. Я ничего дурного в других национальностях не вижу. Нет, само по себе имя еще не дискредитирует человека. Даже такое имя как Людвиг. Был же, к примеру, среди других Людвигов Бетховен. И наоборот, имя Виктор может случайно попасть к очень плохому человеку. Бывает. Но у соотечественника или, скажем, у современника...