Борис Дышленко - Людмила

— Извините, Зигфрид не разобрался, — продолжала улыбаться администраторша.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте, оформим, что надо, и я займу свой номер.

— Если бы вы были так любезны, — сказала женщина, — и согласились на другой...

— Нет, — сказал я.

— Я могла бы дать вам отдельный.

Это было соблазнительно, но я не согласился. Хамство этого типа сделало меня несговорчивым.

— Давайте мне все-таки двухместный, раз мне одному оплачивают именно такой, а дальше посмотрим. Может, и уживемся с соседом.

Крашеный встал, открыл дверцу барьера, и, поднявшись по лестнице, исчез на галерее. Я подал женщине документы. Она удивленно подняла брови.

— Так что же вы раньше не сказали? Я бы вас сразу оформила, — снова заулыбалась она.

— Я же давал этому типу командировочное удостоверение.

— Он не знает, — сказала она.

После этого она быстро все оформила и выдала мне ключ.

Я взял чемодан и поднялся на галерею. Прошел по ковровой дорожке до конца коридора и оказался в небольшой рекреации, откуда крутая лестница вела на третий этаж. Дверь своего номера я увидел еще снизу — собственно, она одна там и была, — площадка перед дверью освещалась небольшим стрельчатым окном, нижняя часть рамы которого была сейчас открыта. Я поставил чемодан, подошел к окну, присел на подоконник высунулся наружу. Прямо от цоколя дома поднимался крутой склон, густо заросший кустами акации и кизила и еще какими-то кустами. Тень от дома сейчас должна была падать на него, но ее очертания терялись в густом кустарнике, просто верхняя видимая мне часть склона была освещена ярче.

Я открыл ключом дверь в светелку и осмотрелся: на полу, застланном ковром, стояли одна напротив другой две оттоманки с валиками и подушками, рядом — одинаковые тумбочки. Стол у окна, на столе — графин, пожелтевший от минеральной воды, два стакана, большая стеклянная пепельница, толстый литературный журнал. Еще пузатая бутылка из-под болгарского коньяка. На горлышко живописными потеками наплыл огарок свечи. Вероятно, причуда моего соседа. На стуле, рядом со столом, стоял черный, кожаный атташе-кейс. Все обычно, стандартно, но достаточно прилично. По правой стене комнаты дверцы встроенного шкафа и еще одна дверь, наверное, в туалет.

Я подошел к окну, открыл его, поглядел во двор. Старичок в шезлонге переменил позу, пошевелил голубоватыми ножками и снова принялся за газеты. Посмотрел на него, на бревна, сложенные у цоколя решетки. Дальше, за решеткой, небольшая тополевая аллея вела к Авиационной, налево от нее искривленные улочки из каменных стен с зелеными калитками и нависшими фруктовыми деревьями над ними. Я снова посмотрел во двор. Крашеный амбал прошел по двору к воротам, скрылся за стеной и через минуту показался на тополевой аллее, пошел по ней.

«Маленький отельный рэкет, — подумал я. — Наверное, этот малый неплохо заплатил им за одиночество, раз они так стараются. Интересно, кто он, этот мой сосед? Какой-нибудь мандариновый магнат?..»

Я отошел от окна, приоткрыл одну из дверей, заглянул туда: унитаз, сидячая ванна, старый душ на тусклой металлической трубке. Заглянул в шкаф. Там — никаких признаков мандаринового магната: костюм, такой же, как у меня, на полочке несколько свежих сорочек, несколько галстуков на планке дверцы. Человек сходных с моими вкусов и примерно моего роста. Я положил свой чемодан на кровать, достал костюм, повесил его на плечики в левом отделении шкафа, выложил рубашки. Немного потоптался по комнате, покурил, глядя из окна на тополевую аллею, на фруктовые сады над стенками из дикого камня, на Авиационную улицу. Потом погасил сигарету и вышел, заперев дверь на ключ. Город был знакомый, но не родной.

Я спустился по Авиационной. Я не определял заранее маршрута и цели, но в конце концов непременно должен был оказаться где-нибудь в районе Абаса — просто весь город спускался к нему. Может быть, по пути я зашел бы в Каптаж выпить минеральной воды в свое время популярной среди гальтских курортников, а ныне известной на весь мир, как Виши или кисловодский Нарзан. Там же, в прилегающей к Каптажу галерее можно было посмотреть картины местных художников — я представлял их себе по прежним впечатлениям: всё марины и горные пейзажи или марины с добавлением горных пейзажей, иногда с белой скобкой далекого паруса и чайки, чайки... Может быть, я собирался совершить этот ритуал, может, нет, но в любом случае Абаса мне было не миновать. Я не надеялся встретить кого-нибудь из старых знакомых и не надеялся не встретить — мне было все равно. Этот город имел ко мне отношения не больше, чем любой другой черноморский курорт. Я шел по своей родине без всяких чувств, и эта свобода была мне приятна. И когда я оказался в одном из верхних скверов, где на месте существовавшего когда-то кинотеатра «Аванти» и памятника Сталину, уничтоженного во время борьбы с культом его личности, и это была жалкая, совсем не эффектная сцена, но это так, между прочим, — это место не вызвало у меня никаких воспоминаний, хотя я постоянно возвращаюсь к ненавистному мне детству по поводам, казалось бы, не имеющим никакого отношения к тем временам. А на этом месте возвышалась сейчас огромная новомодная склянка, опоясанная бетонной террасой, которая (склянка, а не терраса) называлась ресторан «Гальт». Естественно, самая большая «стекляшка» в городе и должна называться его именем. Возле ресторана большая бетонная площадка была почти вся занята одинаковыми, новенькими, разноцветными «жигулями», и от этого пестрого однообразия создавалось довольно приятное впечатление, как от какой-то настольной игры, впечатление, аккуратности, порядка, чего-то еще... Я подумал, не зайти ли мне сюда посидеть на террасе за стаканом вина, но когда я пью, я больше люблю смотреть на свалку, и я пошел отсюда опять вниз по огороженной каменным парапетом дорожке, спускающейся ярусами туда и сюда, туда и сюда. Да, я хорошо знал этот город, во всяком случае, то в нем, что нельзя было изменить, и ноги сами вели меня то каменными лестницами, круто спускавшимися от улицы к улице, то пешеходными длинными мостиками, переброшенными над улицами же от обрыва к обрыву, и, наконец, собственно улицами, узкими, кривыми, старинными, состоящими из прилепившихся к склонам домиков, двух или трехэтажных с фасада и соответственно на один этаж меньше со стороны такого склона; домиков наполовину каменных или кирпичных, наполовину деревянных из-за многочисленных балконов, террас и веранд; домиков, увитых плющом и диким виноградом, с удавленными глицинией стволами акаций, и над ними по склонам непроходимые заросли кустов и кое-где кипарисы.