Борис Дышленко - Людмила

— Нет, это не милиция, — с трудом ответил я. — Это бандиты.

Я снова схватился за голову, потому что острая, короткая боль опять стрельнула от темени вниз.

— Когда это было? — спросил я.

— Минут сорок, наверное. Что с тобой? Э-э-э, да тебя, видно, стукнули по голове? — догадалась она.

Внезапно и сильно к горлу подкатилась тошнота. Я отвернулся, перевесился через спинку скамейки и меня вырвало. Я немного подождал, потом вытащил из кармана платок и вытер губы. Разгоняя плывущие перед глазами пятна, помотал головой.

— Здорово, наверное, тебе досталось, — сказала девушка. — Кто это тебя?

— Я сам упал, — сказал я. — А какая машина?

— Я не знаю, — сказала девушка. — Она в переулке стояла. Я только слышала, как она кричала, а потом хлопнула дверца, и тачка отъехала. И все.

— И все, — повторил я. — Это все.

Я встал, взялся за свой атташе-кейс, но не удержал равновесия и снова сел.

— Давай, я помогу тебе, — сказала девушка. — Вставай.

Поддержав меня за талию, она помогла мне встать, взяла у меня атташе-кейс.

— Ничего, — сказал я. — Сейчас, — я собрался и довольно самостоятельно, хотя и сопровождаемый девушкой, пошел к воротам. Переулок был пуст, кое-где светились какие-то окна. Я посмотрел на темные окна Людмилы. Можно было зайти, поставить чаю, послушать Токкату и фугу ре минор... Это было все. Наши разговоры, казавшиеся тогда какой-то далекой фантастикой, вдруг приобрели жуткую реальность, но эта реальность сама была фантастична, она заключалась в отсутствии. Я с тоской и ужасом подумал, как неуловим может быть факт.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила девушка.

Я не отвечал.

— Вот что, — сказала она. — Раз это не менты, я тебе советую добраться до них и потрясти как следует.

— Хорошая мысль, — сказал я. — Если б я знал, как до них добраться.

— А ты не знаешь?

— Нет.

— Послушай, — сказала она. — Я здесь все время кручусь. Может быть, я что-нибудь услышу, а может быть, кто-нибудь из ребят знает этого урода. Ты появляешься здесь?

Я достал записную книжку.

— Запиши здесь, — сказал я. — Позвони, если что-нибудь услышишь.

Я продиктовал ей свой телефон и попросил вырвать листок.

— Я тебе позвоню, — сказала она, — как только что-нибудь узнаю, милый.

Минут пять мы простояли в конце длинного хвоста на стоянке такси, но потом, увидев, что это безнадежно, ушли на трамвайную остановку. Это было даже лучше, потому что в машине меня, наверное, снова стало бы тошнить.

Темнота и теплая сырость обволокли меня, но, как ни странно, здесь мне было легче, чем на улице. Скользя рукой по медным перилам, я осторожно поднимался, каждым шагом нащупывая разворачивающиеся ступени винтовой лестницы, пока наверху не забрезжил тусклый электрический, специфически лестничный свет. И раньше, когда мне приходилось подниматься вечером по черной лестнице, у меня всегда возникало ощущение неуютного сна, сейчас это ощущение многократно усилилось от той тупой и тяжелой эйфории, в которой я уже два часа пребывал. Бесконечный, почти вертикальный подъем по лестнице моего дома сейчас казался мне продолжением ирреального, жуткого сна, в котором известие о похищении Людмилы было получено неизвестно откуда, просто такое знание, какое бывает во сне.

Но на середине лестницы мне стало опять плохо: меня замутило, и сильный жар оранжевым светом залил глаза. Я остановился и в поисках холода прижался лбом к медным перилам — они были теплыми. Я, ухватившись за перила, откинулся назад и, чувствуя вращение своих глазных яблок, посмотрел вверх, в сужающийся надо мной лестничный пролет. Мне оставалось пройти еще столько же. Я сделал несколько глубоких дыхательных движений, но вдохнул только горячую пустоту. Расслабился, еще немного постоял, а потом, рванувшись, преодолел без передышки два этажа, но здесь снова остановился и некоторое время покачивался на площадке, таращась на облупившиеся двери чьей-то квартиры. Я с тоской посмотрел вверх: надо мной были еще два этажа, которых мне было никогда не преодолеть.

Я не помню этого восхождения, но каким-то образом я оказался наверху. Я стоял перед своей дверью и звонил, как будто там мог кто-нибудь быть. Потом, сообразив, я полез в карман пиджака и вытащил ключ. Долго ковырялся им в скважине, прежде чем мне удалось открыть дверь, а открыв, еще некоторое время стоял, привалившись к косяку. Потом, оттолкнувшись, вошел в прихожую и, как мне показалось, с силой захлопнул за собой дверь. В темноте, ощупывая стенки, пробрался в комнату, зажег там свет. Постоял. Я подумал, что будет лучше, если я намочу голову под краном. Я снова вывалился в прихожую и почти прокатился по стене до ванной и там, наклонившись над раковиной, — я помню — время от времени поворачивал голову, пытаясь поймать ртом все еще тепловатую невкусную воду. Не знаю, стало ли мне лучше, но на время вернулась способность хоть что-то соображать. Я вернулся в комнату и в болезненном электрическом свете с удивлением осмотрелся, как будто я попал сюда в первый раз. Шторы были задернуты и закрывали вид на моего ангела. Я не помню, когда я закрыл их. На приемнике рядом с пачкой сигарет лежал светло-серый томик Грина. Я подошел к приемнику, взял Грина в руки. Что-то как будто пришло мне в голову, но что, я еще не понимал. Я раскрыл серую книжку — и хрупкая блондинка одарила меня издевательской улыбкой. Там было написано: