Борис Дышленко - Людмила

SECRET

эластичные чулки

усиливают стройность ноги

гармонируют с любым туалетом

не нуждаются в поясе.

Вдруг вспомнилось замешательство Людмилы в милиции, ее слова: «Я боялась, что они обыщут меня. Боялась, что они обыщут мою сумочку». Еще надеясь, что это не так, я засунул пальцы в конверт и вытащил оттуда несколько сложенных вдвое листков. Я развернул их: это было отпечатано на моей машинке и мои поправки были в тексте. Я схватился за голову и, застонав, повалился на диван.

Два дня я провалялся, почти не вставая, и только изредка пересаживался в кресло, чтобы переменить положение. Явившийся на следующий день Ларин определил у меня ликворное нарушение, вызванное закрытой черепно-мозговой травмой, впрочем, сказал, что по-видимому, ничего особенно опасного нет, посоветовал мне покой и прохладу (то, о чем я всю жизнь мечтал) и на следующий день прислал мне с Прокофьевым какие-то омерзительные на вкус лекарства. Сам он в тот же день уехал в Москву с материалами по препарату «Секрет». Вернувшись через несколько дней, привез мне из Москвы иронический подарок — бутылку «Camus» в шикарной, многоцветной коробке, потом еще два раза навестил меня. Пару раз заходил Прокофьев, но потом уехал в Гальт на фармацевтический завод все с тем же «Секретом». Блондинка, пропустив для приличия один день, позвонила мне и потом пришла. Некоторое время она ухаживала за мной и каждый раз скромно стушевывалась, когда приходил доктор. Смыв краску, она стала выглядеть гораздо лучше, однако, я думаю, все же шокировала Прокофьева, неожиданно появившись из ванной в моей рубашке, даже не застегнутой, а только завязанной внизу узлом. В моей болезни и поражении меня раздражала эта ее манера, и по ночам жара становилась совершенно невыносимой от ее бесполезного присутствия. Впрочем, не хочу говорить о ней дурно — ее участие ко мне было искренним, — а трава, которую она умело смешивала с табаком иногда снимала боль и головокружение, и музыка становилась ощутимой до вещественности. И поэтому я не удивился, когда она с пониманием высказалась об этой музыке, правда, на своем языке. Она сама выбрала эту пластинку, и меня даже удивляло каким нежным и спокойным становилось ее лицо, когда она, лежа рядом со мной на разложенном диване, слушала ее. Я засыпал или еще не засыпал, потому что, время от времени открывая глаза, чтобы взглянуть, как холодно мерцает в прозрачной темноте ее обнаженное тело, и, скользя рукой по прохладному бедру, тогда, как все еще струилось и переливалось прохладными потоками и все это смывало, несло, растворяло, и, засыпая, я плавно трогался с места, и это было, как на корабле, который плывет...

Несколько раз она ходила на разведку в тупик, но, в основном, неудачно. Правда, она рассказала странную и, в общем-то, неправдоподобную историю о том, что кто-то при помощи наркотиков превращает людей в зомби, но я, зная об этом больше, не принял всерьез ее фантастический рассказ. Она также рассказала мне о каком-то наркомане, который знает меня и знает что-то о похищениях людей, и хочет встретиться со мной, надеясь, что я помогу ему разоблачить эту банду киднэперов, потому что у меня есть связи, и я смогу защитить или по крайней мере спрятать его от тех, так как они очень сильны и влиятельны. В последний раз она сказала, что, кажется, нащупала выход на светло-серого, через какого-то шофера, который работает на скорой помощи. Я пытался задуматься — скорая помощь, наркотики... Что за наркоман? Нет, с моей головной болью и наплывающей тошнотой думать плохо мне удавалось. На следующий день Людмила ушла и больше не возвращалась. Не знаю, куда она делась. Может быть, ей просто надоели мои капризы. То болезненно-раздражительное состояние, в котором я находился... Я почти не заметил ее исчезновения. В немощи и бессилии я то впадал в тупое и сумеречное безразличие, то начинал осыпать проклятиями все на свете, никто больше не навещал меня.

А вообще, было тихо, ангелы прилетали ко мне на бесшумных пропеллерах, хрупкие блондинки склонялись надо мной.

Когда после жестких и светлых и как будто лишенных воздуха пространств ленинградских индустриальных окраин за вагонным окном с почти одинаковыми промежутками замелькают платформы с названиями, которые из-за скорости не удается разобрать, и если ты не суетишься и не спешишь поскорее переодеться, после того как толстая некрасивая студентка в стройотрядовской форме отберет и рассует по карманам шершавой дерматиновой сумки билеты (твой и твоих попутчиков), и ты останешься в опустевшем на время купе, сидя спиной по ходу поезда и глядя на разворачивающийся против часовой стрелки пейзаж, — ты начинаешь чувствовать на себе магнетическое воздействие этого огромного города, которое по мере отдаления от его вокзала сначала возрастает, а потом постепенно слабеет, как бывает, когда отклеиваешь магнитную фигурку от металлической шахматной доски. Но к этому времени в купе уже снова становится тесно от вернувшихся в пижамах и тренировочных костюмах соседей (впрочем, один из них — почтенная крашенная в цвет «спелой пшеницы» дама, оказавшаяся впоследствии известным ленинградским адвокатом по жилищным вопросам, едущая, как и ты, в город Гальт), и ты выходишь, чтобы покурить у открытого окна и дать твоим попутчикам угомониться. Здесь, в коридоре, пока ты куришь, через опущенную раму окна ты видишь, что по эту сторону плавно несущегося по рельсам поезда пейзаж все еще не отрешился окончательно от Ленинграда. То в одном, то в другом месте, ближе или дальше, вырастают среди скучной равнины многотрубные заводы рядом со стандартными поселками или без поселков, просто заводы с их цехами, наклонными стеклянными галереями и эстакадами, одни среди равнины, и кажущиеся покинутыми, оттого что не представляешь, как и откуда можно добраться до них. Какой-то автомобиль по параллельно движущемуся шоссе начинает упорную гонку с твоим окном, то перегоняя его и пропадая впереди, то появляясь снова и отставая, потом опять перегоняя, и вдруг исчезает насовсем, потому что здесь шоссе сворачивает под железнодорожный мост, по которому вместе с тяжелым составом ты промчишься через несколько секунд. Когда закуриваешь уже вторую или третью сигарету, для того чтобы иметь повод еще некоторое время не возвращаться в купе, темный и густой ельник, выросший за редкими осинами и кустами ольхи по краю, заслоняет от тебя индустриальную равнину; местами, на полянах среди отступивших деревьев и кустарника, небольшие зеленые стожки, сметанные между четырех жердей с надетой четырехскатной толевой крышей; здесь, по краю леса, теряются и возникают в просветах черные учетверенные линии проводов. Неожиданно лес отступает, открывая вид в широкую болотистую низину с неглубокой светло блестящей речкой с торчащими кое-где островками камыша, с черной плоскодонкой, прибившейся к вязкому берегу, с двумя-тремя мальчишками, выжимающими трусики и жестикулирующими каждый по-своему. Внезапно вздрогнешь от грохота коричневых железных ферм, замелькавших мимо твоего лица. Ленинград понемногу отступает и отдаляется от тебя, и с какого-то момента перестаешь чувствовать его гнетущее притяжение.