Харуки Мураками - Ускользающая метафора

Сидя друг напротив друга за столом на кухне, сперва мы съели по четыре свежие устрицы, которые Масахико купил вместе с рыбой, затем принялись за сасими . Только что разделанная рыба была очень свежей и вкусной. И вправду твердовата, но мы выпивали и потому никуда не торопились. В конце концов прикончили мы все без остатка — и наелись досыта. Кроме устриц и сасими нас хватило лишь на хрустящую рыбную кожицу и тофу с моченым васаби . А запили все бульоном.

— Даже не припомню такого обстоятельного ужина, — сказал я.

— В Токио так нигде не накормят, — сказал Масахико. — А здесь вовсе не плохое место для жизни — вдоволь вкусной рыбы.

— Но если жить здесь постоянно, тебе, наверное, станет скучно?

— Тебе же не стало?

— Как сказать. Мне скука никогда не была в тягость. К тому же здесь тоже случается всякое.

И впрямь. Поселившись здесь в начале лета, я познакомился с Мэнсики. Вместе мы раскопали склеп за кумирней, затем появился Командор. Вскоре в мою жизнь вошли Мариэ Акигава и ее тетушка. Ублажала меня горячая замужняя подруга. Живой дух Томохико Амады — и тот посетил. Скучать здесь ничуть не приходилось.

— Я тоже вряд ли стал бы здесь скучать, вопреки всему, — произнес Масахико. — В молодости я увлекался серфингом и погонял на местном взморье по волнам изрядно. Что, не знал?

Я ответил, что нет — ни разу об этом от него не слышал.

— По-моему, пора мне уже отойти от городской жизни и вновь окунуться в такую вот сельскую жизнь. Начать все сызнова. Что скажешь? Проснувшись утром, первым делом смотреть на море, а когда придут волны — взять доску и пойти на берег.

Такое занятие было совсем не по мне.

— А что с работой? — спросил я.

— Достаточно пару раз в неделю ездить в Токио. Сейчас почти вся моя работа — на компьютере, и ей ничуть не повредит, если я буду жить вдали от столицы. Мир меняется, скажи?

— Откуда мне знать?

Он изумленно посмотрел на меня.

— На дворе двадцать первый век — хоть это тебе известно?

— Что-то слышал.

Покончив с едой, мы перебрались в гостиную, где продолжили выпивать. Осень подходила к концу, но в ту ночь еще не было зябко настолько, чтобы захотелось разжечь камин.

— Кстати, как состояние отца?

Масахико слегка вздохнул.

— По-прежнему. Мозг в полной отключке, так что он даже не отличит куриные яйца от своих .

— Уронишь на пол, разобьется, значит — куриное.

Масахико рассмеялся.

— Если подумать, человек — создание удивительное. Мой отец еще несколько лет назад был крепким мужчиной — хоть бей его, хоть пинай, все ему нипочем. И голова всегда трезвая и холодная, как зимнее небо темной ночью. Аж противно. А сейчас у него в памяти — сплошное темное пятно, будто непостижимая черная дыра, внезапно возникшая в космосе. — Сказав это, Масахико покачал головой. — Не помнишь, кто сказал: «Старость — самая большая неожиданность в жизни»? [4] Приписывается Л. Н. Толстому.

Я ответил, что не знаю — даже не слышал такую фразу. Однако, похоже, так оно и есть. Старость для человека — даже более непредвиденная штука, чем сама смерть. Она с лихвой превосходит все наши ожидания. И однажды тебе ясно дадут понять, что мир этот ничего не потеряет, если лишится тебя как биологического — да и общественного — существа.

— Кстати, тот сон, в котором ты недавно видел моего отца, — что, был очень явственный? — спросил у меня Масахико.

— Да, все было будто наяву.

— И отец был в этом доме? В своей мастерской?

Я провел его в мастерскую и показал на стоявший посредине комнаты табурет.

— Во сне твой отец неподвижно сидел вот здесь.

Масахико подошел к табурету и положил на него ладонь.

— Ничего не делал?

— Нет, просто сидел.

На самом деле он пристально смотрел на «Убийство Командора», но об этом я умолчал.

— Это любимый табурет отца, — сказал Масахико. — Обычный и старый, но отец с ним не расставался. Когда писал картины или просто размышлял — всегда садился именно на него.

— На самом деле, когда сидишь на нем, становится на удивление спокойно на душе.

Масахико некоторое время стоял, не отрывая ладони от табурета — видимо, о чем-то задумался. Но сам на него садиться он не стал. По очереди осмотрел оба холста, стоявших перед табуретом, — «Портрет Мариэ Акигавы» и «Склеп в зарослях», те две картины, над которыми я работал. Осмотрел неторопливо, так врач выискивал бы пятнышко на рентгеновском снимке.

— Весьма интересно, — сказал он. — Очень хорошо.