Харуки Мураками - Ускользающая метафора

В пятницу вечером позвонил Масахико Амада — предупредить, что заедет в субботу во второй половине дня. Сказал, чтобы я ничего не готовил: он заглянет в рыбный порт и купит там свежей рыбы. Какой — это сюрприз.

— Может, привезти что-то еще? Мне все равно по пути, заеду и куплю, что скажешь.

— Особо ничего не нужно, — ответил я, но потом вспомнил: — Вот разве что виски. Ко мне приходил знакомый, и ту бутылку, что ты привозил в прошлый раз, мы с ним выпили. Купи одну любую, на твой выбор.

— Мне нравится «Чивас Ригал», устроит?

— Вполне, — ответил я. Масахико Амада всегда был разборчив в еде и выпивке — в отличие от меня. Я-то просто ем и пью что есть.

После разговора с Масахико я снял со стены в мастерской «Убийство Командора», отнес в спальню и обернул бумагой. Неизвестной картине Томохико Амады, которую я самовольно унес с чердака, не стоит попадаться на глаза сыну художника. По крайней мере — пока.

Поэтому картин, которые мои гости могли увидеть в мастерской, осталось всего две, обе на мольбертах. Стоя перед ними, я смотрел то направо, то налево. Сравнивая их, мысленно представлял, как Мариэ Акигава, завернув за кумирню, приближается к склепу. И у меня возникло предчувствие: вот сейчас начнется нечто . Крышка склепа наполовину сдвинута, и мрак направляет Мариэ туда, внутрь. Кто там ее поджидает? Длинноголовый? Или Командор?

Не могут две эти картины быть чем-то связаны между собой?

Поселившись в доме Амады, я почти беспрерывно рисую. Сначала, получив заказ от Мэнсики, писал его портрет, затем рисовал «Мужчину с белым “субару форестером”» — правда, едва приступив к цвету, прервался и с тех пор не прикасался к этой картине, а теперь параллельно пишу «Портрет Мариэ Акигавы» и «Склеп в зарослях». Мне казалось, эти четыре картины, соединившись в некую мозаику, излагают мне какую-то историю.

Или же я, рисуя их, сам веду некую летопись? Могло оказаться и так. Интересно, кто-то назначил меня этим летописцем? И если да, то — кто именно ? И почему выбрал в летописцы меня ?

В субботу незадолго до четырех на своем черном универсале «вольво» приехал Масахико Амада. Ему нравилась эта простая, но надежная старая модель, похожая на коробку. Масахико давно ездил на этой машине, намотал немалый километраж, но, судя по всему, менять ее на новую и не собирался. С собой он специально привез кухонный нож — отлично ухоженный и остро наточенный. Этим ножом он разделал на кухне морского леща — большого и свежего, только что купленного в рыбной лавке в Ито. Настоящий мастер на все руки, Масахико аккуратно удалил кости и аккуратно нарезал сасими , совсем не оставив мяса на хребте. На костях быстро сварил бульон, кожицу обжарил на прямом огне — из нее получилась нехитрая закуска к выпивке. Я стоял рядом и восхищенно наблюдал за его действиями. Стань Масахико поваром — глядишь, добился бы успеха и на этом поприще.

— Вообще-то сасими из белой рыбы лучше есть на следующий день — так оно мягче и вкуснее. Но… будем есть, как есть, уж не взыщи, — сказал мне Масахико, проворно орудуя ножом.

— Я не привередливый, — ответил я.

— Что останется — доешь завтра сам.

— Запросто.

— Кстати, ничего, если я сегодня у тебя заночую? — спросил Масахико. — Хочется обстоятельно с тобой потолковать, но если я выпью, то уже никуда не поеду. Могу расположиться на диване в гостиной.

— Конечно, — ответил я. — Ведь это же твой дом — ночуй, сколько захочешь.

— А подруга у тебя не останется?

Я покачал головой.

— Таких планов пока что нет.

— Раз так, то договорились.

— Но никаких диванов — в гостевой спальне есть кровать.

— Нет, на диване в гостиной мне будет лучше. Он куда удобнее, чем может показаться. С детства люблю на нем спать.

Масахико достал из бумажного пакета бутылку «Чивас Ригал», снял пластиковую оболочку и откупорил. Я принес два бокала, достал из холодильника лед. Когда напиток разливали, журчал он очень приятно. С таким звуком близкий человек распахивает тебе душу. Помаленьку выпивая, мы готовили ужин.

— Давно мы так с тобой не общались.

— Это верно. А прежде, сдается мне, пили немало.

— Кто пил немало — так это я , — сказал он. — Ты и тогда скорее нюхал пробку.

Я засмеялся.

— Ну, это если с твоего шестка смотреть… По моим меркам-то я закладывал достаточно.

Я никогда не напивался в стельку. Просто не успевал — меня смаривал сон, и я засыпал. А вот Масахико был не таков — если уж начинал пить, то пил основательно.