Илья Павлов - Зеленая лампа

— Дальше, казалось бы, должно пойти как у всех, — разоткровенничалась она разочек с Татьяной Федоровной. — Долой девственность, вперед к семейному счастью. Он, сволочь пузатая, пригласил меня как-то к друзьям — якобы отметить день рождения хорошего человека. Я тогда вообще ничего не видела и не слышала: как говорили общаговские девчонки, если выключить свет, могла по ночам комнату глазами освещать от радости. Разоделась, купила новое платье на родительские деньги, подружки меня провожали — будто на свадьбу…

Наталья заявилась в условленный час «на хату», а там — странности за странностями. Сидят два незнакомых мужика и Женя, то бишь Евгений Николаевич. Ее ухажер верхнюю одежку у нее принимает, за стол провожает. На столе — пир горой. Салаты, пицца, вино, водка.

— Вот, Натали, разреши познакомить — Сергей Сергеевич, мой друг, ему сегодня, как Христу, тридцать три исполнилось. И еще один мой товарищ по аспирантуре — Анатолий Иванович.

— Ну что ты, Женька! — улыбается именинник. — В старики-то нас записал. Серега да Толян — все дела. А то по отчеству — бр-р, не люблю.

— Сидим мы, значит, — Натаха снова возвращается к своему откровению для Татьяны Федоровны. — И постепенно выясняется, что никого, кроме нас, четверых, и не будет вовсе. Ну, ноу проблемс. Сообразим, как говорится, на четверых. А чё такого: Женя с подругой и двое его приятелей отмечают днюху? Так ведь? Так да не так, дорогая моя Татьяна Федоровна. От козлов добра не жди никогда. Ни-ког-да.

Таша лишь потом поняла, что ее поили, словно последнюю деревенскую дуру. Наливали и подливали, мешали и перемешивали.

— Думаете, я только их виню, а себя нет, Татьяна Федоровна? Я же понимаю, что и я виновата в этом — пришла сама, пила сама. Но, Господи, я ведь была молодая влюбленная дуреха — вот совсем, как Светик, разве что постарше. А он — пре-по-да-ва-тель. Крис де Бург гребаный, леди ин ред, понимаете?

Сначала она пробовала, кажется, сопротивляться. Затем перестала. Потом вообще отключилась. Но четко помнила одно: они делали это все втроем. Не по одному, а именно втроем — с ней. И делали долго.

Заявлений в полицию (тогда еще — в милицию) никаких не было. И родителям — никаких объяснений.

— Ушла из института в конце пятого курса. Со справкой. И так потом и не восстановилась: незаконченное высшее у меня. Я даже вид этого здания университета теперь на дух не переношу… Ну что, Татьяна Федоровна, вы теперь мне будете доказывать, что мужики бывают разные? Ни хрена подобного. Все — сволочи. До последнего.

***

Потерянную таксу они тогда, к великой радости Светика, нашли. Странные пропажи и убийства бродячих животных тоже вроде бы не повторялись больше. Но Натаху на мякине не проведешь: она ощущала, что кто-то держит их группу под колпаком. Чувствовала своим внутренним радаром, как чьи-то злые темные глаза следят за каждым ее Интернет-движением, чтобы нанести очередной удар.

— Интуиция, Светик! У меня, как у старой ведьмы, волосы на загривке начинают шевелиться, когда я приближение чужих слышу. Он или они , как ты говоришь, где-то рядом. Так что — никаких адресов! Только в личку. Будем выжидать.

Над ней — удивительное. Неопределимое. Она не знает слов «красное, круглое, погремушки, веревочки». Зрение у нее еще очень смутное: очертания лиц становятся видны лишь вблизи. Но маму она узнает сразу — стоит той лишь показаться в дверях и улыбнуться. Мамина улыбка освещает весь мир, и девочка тянется к ней, хочет схватить маленькими ручонками, но не может.

А вот то, что над ней — красное, круглое, удивительное — она может схватить. Но не ручками. Просто — схватить. И погремушки гремят, веревочки вертятся, а Светик смеется…

Мама исчезла, когда ей исполнилось четыре. «Исчезла» — это почти в буквальном смысле. Однажды она ушла на работу, а Света осталась с бабушкой. И больше маму они не видели. Искали, обращались в милицию, много плакали.

За два-три года бабушка Марья Петровна превратилась в бабку Машу — сварливую, строгую старуху, которая свою внучку любила, но повторять прежних ошибок не собиралась.

— Я твою мать расслабила слишком, — говорила она Свете. — И вот что из этого вышло: кинула она нас, как последних дворняжек. За отцом-дураком твоим, наверно, пошла. Оставила жить старуху и девчонку на одну пенсию. Так бывает, когда молодым слишком много позволяешь. С тобой я этого не допущу!

Впрочем, строгости ее, в основном, сводились к четкому расписанию: Светик должна — вот хоть ты умри — быть дома не позднее 18—00.