Илья Павлов - Зеленая лампа

***

Натахина мать была ветврачом с большим стажем, отец — инженеришка на автозаводе. И та, и другой умерли лет семь назад.

— Животные, как люди, Таша. Только лучше, намного лучше, — любила повторять ее маман. И дочка не возражала.

Отец у них в семье всегда был на втором и третьем планах.

— Федь, надо бы окна заменить на кухне! — бывало говорит маман; отец кивает. — Федь, лучше пластиковые или деревянные? Пластик-то, вроде как, на легкие влияет, — отец кивает.

— Чего киваешь? — злится мать. — Пластиковые или деревянные? Наверное, лучше пластик — как у всех?

В итоге ставят пластиковые. Когда маман притаскивала с собой полубольную кошку или прооперированную собаку, которых хозяева привели в ветклинику, чтобы усыпить, — никто не возражал. Таша к этому давно привыкла, а отец — даже если очередные лохматые постояльцы гадили ему в тапочки — лишь кивал и соглашался.

Первый ухажер у Таши появился еще в десятом классе. Она давала ему списывать, он водил ее в кино. А потом она встретила его с шалавой из параллельного класса — и всё, тю-тю, гудбай, мой мальчик. Вали, одним словом, к своей расфуфыренной Катьке.

Она потом не позволяла себе влюбляться до последнего курса в институте. Училась на экономиста, получала только повышенную стипендию и посылала всех ухажеров лесом.

Так-то она сама ничего была: стрижка каре, губы подкрашены, груди — побольше, чем у остальных. Есть, в общем, за что зацепиться глазу. Но — идите лесом…

И вот тут-то объявился новый препод — Евгений Николаевич. Скажите пожалуйста! Чуть полноватенький, очочки с золотой оправой, усы, как у певца Игоря Николаева, на лекциях — постоянно шутит. И глаза — она влюбилась в него из-за глаз. Когда он глядел светло-карим оком из-под очков, айсберги таяли и камни говорили.

В универе (тогда — еще институте) была столовая на первом этаже — точнее не столовая, а так — «чайхана», как ее прозвали студенты. Как-то после лекции она увидела, что мечта всей ее жизни сидит за дальним столиком один-одинешенек с надкушенным пирожком на тарелочке. Пьет кофий.

— Можно? — подсаживается к нему Таша и сама задыхается от собственной наглости.

— Гм-м. Конечно, Борьк… Бори…

— Борисова, — подсказывает девушка и улыбается. — Наталья Борисова. Пятый курс.

— Точно. Я пока еще не запомнил всех. Что-то вы припозднились — уж пятый час ведь? — Евгений Николаевич поправляет очки. Он лет на десять старше ее, но выглядит младше, чем Ташкин брат, которому всего двадцать шесть.

— А у нас сёдня репетиция — последний звонок готовим. Придете к нам в июне?

— Ну, до июня еще дожить нужно, Наташа, — отвечает препод и краснеет. Чуть-чуть. Она его о-бо-жа-ет!

— Доживем, куда мы денемся! — смеется его собеседница тоненьким голосом, хотя все подруги в общаге (с родителями она не жила принципиально) часто говорили ей: «Ты, если заржёшь, Ташка, консьержка на первом этаже за сердце хватается! Чистый конь, ей-богу».

Затем они еще раз в чайхане пересеклись — уже ближе к зимней сессии. Таша к тому времени правдами-неправдами выведала о своем принце с золотистой оправой практически всё. Так она думала.

— Не женатый он, девчонки. Вот клянусь! Точно знаю! — докладывалась она своим одногруппницам, бытующим с ней в одной общаговской комнате. — Живет с матерью на Кирова. Девятиэтажный дом.

— Ты чё, Ташка, сумасшедшая? Следила за ним, что ли? — Маринка гогочет, театрально упав на разобранную кровать.

— Ну и что, что в этом такого? — Наталья отходит к окну и смотрит на падающий снег. — Я гуляла, он — шел с универа. По пути всё было.

— Ага, рассказывай. «Следствие ведут знатоки», блин. По пути! Общага налево, Кирова — у черта на куличках, — худющая Тайка зевает. — Ничего у тебя с ним не выйдет. Он старше, маменькин сынок и — самое главное — препод. И он — толстый!!

— А чё: преподы — не люди, что ли? — возражает Маринка и снова гогочет.

Ташка дуется на подругу за слово «толстый», старается не обращать внимания на говорящих и смотрит на снег.

Встречаться начали в феврале. День влюбленных в начале 1990-х годов был в новинку; он преподнес ей шоколадный торт в виде сердца. Потом было роскошное кафе — «Золотой телец» называлось. Там играл саксофонист с белой бородой, и посетители могли заказывать музыку.

— Знаешь, Натали, эту песню Крис де Бург посвятил своей жене Диане, — шепчет ее кавалер, пока они плавно качаются туда-сюда под «Lady in Red». И у нетрезвой Таши всё плывет перед глазами — не от выпитого и не от звуков саксофона, а от его слов «Натали» и «своей жене».